В посёлках, деревнях и малых городках всем есть дело до того, как ты живёшь и что делаешь. Даже если ты сам не разносишь сплетни и максимально закрыт от всех, тебя в это всё равно втянут.
Когда мне было тринадцать лет, мы с друзьями сидели в парке на лавке. К нам подошла женщина, на вид вполне адекватная. Она сказала: «Ой, я так давно ждала, когда ты будешь без родителей, чтобы спросить. Ты вообще в курсе, что ты приёмный ребёнок?»
…Зачем мне была нужна эта правда?! У меня и без того пубертат шёл трудно, а после этих слов я в истерике обыскивал весь дом. Я вытряхнул каждый ящик, каждую полку пока не нашёл те самые документы. Всё подтвердилось. Я — чужой.
*****************
Мир рухнул. В тот день, когда та женщина выплюнула мне в лицо правду о моём усыновлении, я перестал быть собой. Дом стал чужим. Я не мог там больше дышать. В голове стучала только одна мысль: бежать. Далеко, туда, где нет этих липких сплетен и чужих тайн.
Я позвал с собой Стаса и Киру. Мы были одной бандой с первого класса. У Киры дома вечно орали родители, а Стас просто искал повод доказать, что он не трус. Мы давно шептались о том, чтобы уйти в тайгу. Там, за старым трактом, стоял брошенный посёлок. Деды называли его «Ключи». Раньше там жили лесорубы, а теперь догнивали пустые избы. Место глухое, идти далеко, но именно это нам и было нужно.
Мы вышли рано утром. В рюкзаках — спички, соль, пара старых одеял и кухонный нож. Сначала долго ехали на старом пазике. Автобус подпрыгивал на кочках, пыль летела в открытые окна, забивая ноздри. Мы молчали. Каждый думал о своём.
Когда тайга обступила дорогу плотной стеной, мы вышли. Водила глянул на нас странно, сплюнул в ркер, но ничего не сказал. Дверь захлопнулась, и мы остались одни. Тишина была такой густой, что закладывало уши. Впереди — десять километров по разбитой грунтовке, которая вела в самую глубь.
— Глеб, — тихо позвала Кира, когда мы прошли первый километр. — Ты уверен, что мы найдём те избы? Я была там только раз, ещё мелкой.
— Найдём, — отрезал я. — Я карту посмотрел. Нам надо держать курс на северный склон. Там ручей, а вдоль него — дома.
— А если там уже кто-то есть? — Стас шёл сзади, постоянно спотыкаясь о корни. — Вдруг там беглые или звери? Глеб, может, зря мы это? В лесу ночью страшно.
Я резко встал. Тяжёлый рюкзак оттянул плечи. Я посмотрел на друзей.
— Слушайте сюда. Я назад не пойду. Мне там места нет. Там всё — ложь. Каждый мой вдох в том доме был ложью. Если хотите — валите обратно, пока автобус не ушёл. А я пришёл сюда жить. По-настоящему.
Стас опустил глаза. Кира подошла ближе и тронула меня за локоть.
— Мы с тобой, Глеб. Просто жутко немного.
Мы двинулись дальше. Сапоги вязли в рыжей грязи. Вокруг стоял древний лес. Огромные ёлки закрывали небо. Солнце едва пробивалось сквозь лапы деревьев, бросая на землю бледные пятна. Ноги налились свинцом. Каждые сто метров давались с трудом. Дорога превратилась в узкую тропу, заваленную буреломом.
— Глядите! — вдруг крикнул Стас, указывая вперёд.
Сквозь заросли показался серый бок постройки. Это была первая изба. Она вросла в землю по самые окна. Крыша провалилась, а дверь висела на одной петле, как сломанное крыло. Но чуть дальше, на пригорке, виднелся другой дом. Он выглядел крепким. Стены из толстых брёвен потемнели от дождей, но стояли ровно.
— Вон тот, — я указал пальцем. — Там заночуем.
Мы подошли к крыльцу. Ступеньки жалобно скрипнули. Я толкнул дверь. В нос ударил запах старой ветоши, пыли и чего-то давно забытого. В углу стояла печь. На столе валялась перевёрнутая жестяная кружка.
— Ну вот и наш новый дом, — сказал я, сбрасывая сумку на пол. — Стас, ищи дрова. Сухие, мелкие. Кира, попробуй найти колодец или тропку к ручью. Скоро стемнеет.
— А что делать будем, когда зажжём огонь? — спросила Кира, оглядывая пустые углы.
— Жить будем, — ответил я, глядя в тёмное окно. — Завтра обустроимся. Заделаем дыры в стенах. Мы теперь сами за себя. Никаких родителей. Никаких тайн. Только мы и этот лес.
*********
Кира вернулась и сказала, что там, дальше в овраге, течёт ручей. Это было хорошо — без воды мы бы долго не протянули. Вскоре совсем стемнело, и мы остались в этой избе.
В ней было три комнаты. В одной стояла старая железная кровать без матраса и советский сервант с мутными стёклами. На кухне — плита, но всё это, конечно, уже сильно пострадало от времени и частых дождей. Окна были целые, кроме одного. Его кто-то давно забил гнилой фуфайкой, чтобы не дуло.
По полу периодически пробегали мокрицы и жирные сороконожки. Они шуршали в пыли, искали, чем бы поживиться. В полной темноте мы заперли дверь на палку, продев её через ручку, и стали ждать утра.
Спать совсем не хотелось. Мы сидели вплотную друг к другу и прислушивались к звукам леса. И это было страшно. То что-то завыло в далёкой чаще, то заскреблось прямо под полом, под нашими ногами.
— Глеб, ты слышишь? — шёпотом спросил Стас. — Там под нами как будто кто-то ходит.
— Это мыши, — так же тихо ответил я, хотя сам чувствовал, как по спине бежит холод. — Просто старый дом. Он живёт своей жизнью.
— А если это не мыши? — Кира сильнее вцепилась в мою куртку. — Там в овраге, у воды, я видела чьи-то следы. Они были слишком большие для собаки.
Мы замолкли. Чёрный проём окна без штор казался чужим глазом, который следит за нами из темноты. Вдруг где-то в глубине дома раздался чёткий, тяжёлый стук. Будто кто-то уронил на пол что-то железное.
*************
Мы вышли все вместе, держась друг за друга. В углу, спиной к нам, сидел человек. Он что-то быстро перебирал в куче хлама. Лица мы не видели. Он даже как будто что-то тихо нашёптывал себе под нос.
Нас пробил озноб. Откуда тут взяться человеку?! Дверь в дом всё ещё была заперта на нашу палку. Значит, он был здесь всё это время. Прятался в тени, пока мы заходили и болтали.
Кира вдруг дико завизжала. Она бросилась обратно в комнату. Да что там она — мы все ломанулись назад. Мы захлопнули перекошенную межкомнатную дверь и вцепились в неё руками, пытаясь удержать.
Через узкую щель в старых досках я видел, как этот человек медленно встал. Он не побежал за нами. Он просто молча прошёл влево и скрылся из виду, исчез где-то в недрах тёмной кухни.
— Глеб, кто это? — Стас дышал мне в самое ухо, его трясло. — Почему он молчит?
— Тише ты! — шикнул я, не отрывая взгляда от щели. — Он куда-то ушёл. Кира, не ори, а то он поймёт, что мы его боимся.
В доме снова стало тихо. Но это была плохая тишина. Было слышно, как под полом опять кто-то скребётся, а на кухне пищит мышь. Вдруг мы услышали странный звук. Как будто кто-то медленно проводит чем-то острым по дереву. Прямо с той стороны нашей двери.
— Он здесь, — одними губами прошептала Кира.
Тень перекрыла щель в двери. Кто-то стоял прямо за ней.
*************
Мы провели всю ночь, из последних сил удерживая дверь. Руки затекли, каждый шорох заставлял сердце биться где-то в горле. Я всё посматривал на окно. Больше всего я боялся, что там неожиданно кто-то появится — тогда бы меня точно ударил инфаркт от страха. О своей догадке, что через окно в комнату может войти кто угодно, я не стал говорить ребятам. Зачем пугать их ещё больше? Мы и так были на грани.
Под самое утро нам показалось, что где-то вдалеке прокричал петух. Этот звук был таким странным здесь, в глухой тайге, что мы на миг замерли. Терпение кончилось. Сидеть в этой ловушке больше не было сил.
Когда стало чуть светлее, мы решились. Вышли из своей комнаты, готовые ко всему, но в доме было пусто. Ни того странного человека, ни звуков. На улице тоже — ни души, только серый туман стелился по траве.
Мы пошли дальше вглубь посёлка. Среди гнилых изб мы заприметили одну странную находку. Один дом стоял особняком. Он выглядел почти целым, и у него был даже покрашенный забор. На фоне остальной разрухи это смотрелось дико. Мы направились прямо туда.
— Глеб, гляди, — Стас указал на свежую краску на штакетнике. — Тут явно кто-то живёт. Может, тот ночной гость отсюда?
— Незнаю… — я сжал кулаки. — Подойдём ближе. Если там есть люди, у них может быть еда.
Мы подошли к калитке. На крыльце стояла пара стоптанных сапог, а из трубы шёл едва заметный сизый дымок. Кто-то уже зажёг печь.
— Эй! Есть кто живой? — крикнул я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Дверь медленно скрипнула и открылась внутрь. На пороге показалась тень.
**************
Старик вышел на крыльцо не сразу. Сначала мы услышали тяжёлое шарканье и глухой кашель. Дверь отворилась, и на свет божий показался дед. Он был худой, как ветка, но жилистый - сильный. Лицо его всё пошло глубокими складками, будто кору дерева резали ножом. На нём была засаленная безрукавка из овчины и выцветшая рубаха. Самое жуткое — это его глаза. Они были светлыми, почти прозрачными, и смотрели так, словно видели нас насквозь, до самых костей.
Он долго молчал, пережёвывал что-то пустым ртом, а потом хрипло каркнул:
— Ишь ты… Живые. Гляди-ка, принесло лешаков на мой порог. Чего застыли, как столбы соляные? Заходите, коль пришли. Тайга не любит, когда на виду долго стоят.
Голос у него был сухой, с присвистом, будто песок в песочных часах пересыпался. Мы переглянулись. Стас попятился, но Кира первая сделала шаг вперёд. Ей, видимо, холод и голод были страшнее этого деда. Я пошёл следом, придерживая нож в кармане.
Внутри дома пахло сушёными травами, махоркой и старым котом. На столе горела тусклая лампа. Дед усадил нас на лавку, а сам встал у печи, заложив руки за спину.
— Ну, сказывайте, — начал он, прищурив один глаз. — Кто такие? Откуда путь держите? По виду — городские, из посёлка небось сбежали. Что, мамка с папкой обидели? Или закон за пятки прихватил?
Я откашлялся и постарался придать голосу твёрдости:
— Меня Глеб зовут. Это Стас и Кира. Мы сами по себе. В посёлке нам делать больше нечего. Решили тут осесть, в старых избах. Мы не воры, нам просто место нужно.
Старик вдруг коротко, злобно хохотнул.
— Место им нужно! — он хлопнул ладонью по косяку. — Тайга — это не парк с лавочками. Тут за каждый глоток воздуха платить надо. Своим горбом и потом. Я тут тридцать лет один кукую. Зовут меня дед Макар. Я здесь и лесничий, и сторож, и покойник, которого забыли закопать.
— А это вы были ночью в той избе? — решилась спросить Кира, её голос дрожал. — Мы видели человека в углу… Он что-то шептал.
Макар замер. Тень от его носа легла на стену, как клюв огромной птицы. Он медленно повернул голову к ней.
— В углу, говоришь? — он помолчал, и нам стало не по себе от этой паузы. — Может я, а может и не я. В лесу много кто бродит. Бывает, и само дерево заговорит, если долго его слушать. Вы в ту избу больше не ходите. Она дурная. Там стены кровь помнят. Если жить хотите — сидите в этом доме, пока я добрый.
Он достал из шкафа старый чёрный котелок и швырнул на стол заветренный кусок хлеба.
— Ешьте. А потом будем думать, что с вами делать. Только уговор: в лесу ни шагу в сторону без моего спроса. Тут тропы хитрые. Уйдёшь на метр — и поминай как звали. Поняли, беглецы?
Стас судорожно кивнул, вгрызаясь в хлеб. Я же смотрел на деда и думал: правду ли он говорит? Или он просто хочет нас напугать, чтобы мы стали его слугами в этой глуши? В углу на полке я заметил странный предмет — маленький деревянный сундучёк.
********************
Дед Макар долго смотрел, как мы жадно жуём чёрствый хлеб. Потом он сел напротив, подпёр щеку сухой ладонью и заговорил совсем другим голосом — тихим и тягучим, как древесная смола.
— Вы вот сбежали, — начал он, глядя куда-то сквозь нас. — Думаете, воля — это когда над душой никто не стоит? А я вам про соседа своего скажу. Жил он тут, в той самой избе, где вы ночь коротали. Только не человек это был. Домовой. Старый, лохматый, к семье прикипел всей душой. А когда люди из посёлка уходили, в суматохе его и забыли. Не позвали с собой, не взяли в новый дом.
Кира перестала жевать, слушая старика.
— И вот остался он один, — продолжал Макар. — Первые годы выл так, что волки пугались. Всё ждал, что за ним вернутся. Дом-то без хозяина быстро гниёт, а дух без семьи — ещё быстрее. Он от горя совсем обезумел. Стал тенью, забился в углы. Ему бы хоть разок услышать, как на него ворчат, как его ругают за пролитое молоко — всё бы отдал. Потому как без семьи ты — прах. Ветер дунул, и нет тебя.
Я шмыгнул носом и зло бросил:
— Ну и что?! Семья — это не всегда круто. В том-то и дело! Постоянно наказывают, вечно им что-то должен. То телефон отнимут поиграть не дают. А уроки эти? Заставляют делать часами, даже если нам ничего не задали. Вот честно — не задали, а они орут! Думают, раз кормят, так я их вещь теперь?
Макар посмотрел мне прямо в глаза. В его зрачках мелькнуло что-то острое, как игла.
— Глупый ты, Глеб. Злой от обиды, а сути не видишь. Ты про себя всё думаешь? Что в бумагах правда написана? — он качнул головой. — Правда — она не в чернилах. Кровь — это просто вода. Важно то, чья забота в тебя вложена. Чья душа за тебя болела, когда ты в жару бредил или коленки в кровь сбивал.
Он подался вперёд, и от него пахнуло горьким дымом.
— Думаешь, телефон отняли — это горе? Это они за тебя цепляются, дурака. Хотят, чтобы ты человеком вырос, а не сорняком придорожным. Любовь — она ведь не всегда в поцелуях. Она в том, что тебя заставляют, тянут, даже если ты упираешься. Если на тебя тратят силы — значит, ты нужен. А вот когда на тебя всем станет плевать, когда никто не спросит про твои уроки — вот тогда ты по-настоящему сирота. Как тот домовой в пустой избе.
Я замолчал. Слова деда кололи сердце больнее, чем правда об усыновлении. В доме стало очень тихо, только дрова в печке треснули, рассыпаясь углями.
— Какая разница, кто тебя родил? — тише добавил Макар. — Родить и кошка может. А вот сделать так, чтобы ты в жизни не сгинул, чтобы сердце у тебя не остыло — это только настоящая семья может. Та, что тебя выбрала и своей жизнью наполнила.
************
Кира шмыгнула носом и тихо добавила:
— А ведь верно дедушка говорит... Помню, мама меня ругала страшно, а потом и вовсе дома заперла, чтобы я в гаражи не бегала. Я тогда злилась, выла. А через день в тех гаражах мальчишку цыгане украли. Так и не нашли до сих пор. А ведь на его месте могла быть я... Мама просто чуяла беду.
Я дёрнул плечом, меня всё ещё жгла обида:
— Ой, да это совсем другое! Мне-то они врали! Врали всю жизнь, понимаете? С самого первого дня!
Дед Макар присвистнул, пуская изо рта колечко сизого дыма:
— Всю-ю-ю жизнь? О-ох, горе-то какое. Слыхали? Прямо-таки всю... А сколько там тебе лет, Глеб? Тринадцать? Ну да, ну да... Великая жизнь прожита, целая вечность во лжи.
Он качнул головой, и в его глазах блеснула усмешка, но не злая, а какая-то жалостливая.
— Ладно, беглецы. Вы ребята вроде неплохие, не гнилые. Можно вас и нормально покормить, а то небось краюхой-то чёрствой не наелись. Хотите поесть по-человечески? Горячего, с дымком? Тогда давайте дело одно для меня сделаете. Поможете старику, и можно будет отдыхать.
Стас вдруг заёрзал на лавке. Он бледнел на глазах, поглядывая то на деда, то на тёмное окно, за которым шумела чёрная тайга.
— Глеб... я это... — он начал судорожно собирать свой рюкзак. — Я, наверное, домой пойду. Передумал я. Глеб, ты не обижайся, но мне страшно. Я к маме хочу. Тут всё не так, как я думал.
Я посмотрел на друга. Он дрожал. Кира тоже молчала, глядя в пол. Нас осталось двое против этой огромной, глухой чащи и странного деда.
— Вали, — бросил я Стасу, хотя внутри у самого всё сжалось. — Вали, если трусишь.
Дед Макар только хмыкнул, глядя на Стаса:
— Один пойдёшь? В ночь? Ну, удачи, малец. Только помни: тайга лишних кругов не делает.
*************
Мы тут же спохватились. Как же так — опять ночь? Ведь только что было утро, мы видели рассвет, когда шли к этому дому!
Дед Макар досадно крякнул и хлопнул себя по колену:
— Ох, опять петух мой прозевал полдень орать! Совсем птица с ума сошла, всё путает.
Он вышел во двор, тяжело топая сапогами, и мы выскочили за ним. Дед подошёл к пестрому, взъерошенному петуху, который сидел на заборе, и легонько пнул его:
— А ну, абормот! Опять ты день с ночью путаешь? Опять людей с толку сбиваешь?
Петух обиженно заорал на весь лес, захлопал крыльями, а дед вдруг расправил руки, поднял голову к чёрному небу и выкрикнул как-то торжественно, во всё горло:
— Полдень!
И в ту же секунду случилось чудо. Тьма, которая только что окутывала избы, вдруг лопнула, как тонкая плёнка. Из-за верхушек ёлок разом выкатилось ярое, жаркое солнце. Тени мгновенно прыгнули под ноги, туман испарился, а воздух зазвенел от жара и стрекота кузнечиков. Только что была глухая полночь — и вот уже знойный день слепит глаза.
Мы так и застыли на месте. Оболдели — это не то слово. У Стаса челюсть отвисла, а Кира даже глаза руками закрыла от резкого света. Это что же за дела такие? В голове не укладывалось, как такое может быть. Стало и страшно, и жутко интересно одновременно. Этот дед явно был не просто лесничим.
Дед Макар обернулся к нам, и в лучах солнца его лицо казалось вырезанным из древнего дуба. Он хитро прищурился:
— Ну так что, детки? Интересует вас трапеза местная? Накормлю вас так, что в жизни вкуснее не пробовали. Это вам не сласть фабричная в яркой обёртке, это само чудо утреннее, лесной дар. Ну? Готовы поработать за такой обед?
Он поманил нас пальцем обратно в избу, а сам всё поглядывал на затихшую тайгу, будто ждал от неё какого-то знака.
************
Дед Макар облокотился на дверной косяк и прищурился, глядя на нас. Его глаза в солнечном свете стали совсем прозрачными, как две льдинки. Он медленно поднял сухую руку и ткнул пальцем в сторону крутого оврага, который чернел сразу за краем его огорода.
— Вона, детки, глядите туда, — проскрипел он, указывая в густую чащу. — Там, в самой низине, где сыро и мох вековой, крапива растёт. Да не простая, а матёрая. Её надо собрать аккуратно и сюда, ко мне во двор, доставить. Ух, колючая она, злая, не молодая уже... Но мне она край как нужна. Я еёную, милую мою, мелко покрошу, запарю да петушку моему скормлю, ну и курочкам перепадёт. Чтобы пел звонче, чтобы время больше не путал, абормот пернатый.
Мы посмотрели в ту сторону. Крапива там стояла стеной — выше человеческого роста, тёмно-зелёная, с толстыми стеблями и тяжёлыми листьями, покрытыми мелкими ядовитыми иглами. Даже издалека казалось, что от неё исходит жар колючий.
— Соберёте — и тогда будет вам обед невиданный, — дед облизнулся, и в этом жесте было что-то по-настоящему колдовское. — Трапеза такая, что вы никогда не пробовали. А как поедите, тогда и домой можно будет ступать. Потому как поймёте вы к тому времени уже... осознаете, что лучше: одиночество серое да самостоятельность эта ваша горькая, или забота родительская. Пусть она и не всегда ласковая, пусть колючая, как эта самая крапива, но она живая. Она — тепло.
Я посмотрел на свои руки, потом на Киру и Стаса. Стас, который только что рвался домой, теперь стоял как вкопанный, заворожённый обещанием «невиданного обеда».
— А как её брать-то? — спросил я, прикидывая, сколько ожогов мы соберём. — Она же нас живьём сожгёт. У нас и перчаток нет.
Макар хмыкнул и вытащил из-за пазухи три пары старых, загрубевших кожаных рукавиц.
— Нате. Берите, не бойтесь. Работайте честно. Тайга лентяев не кормит. А пока вы там возиться будете, я печь растоплю по-особому. На берёзовых почках да на смоле сосновой.
Мы взяли рукавицы и пошли к оврагу. Спуск был крутой. Ноги скользили по влажной траве, а воздух внизу был спёртый. Мы подошли к первым кустам крапивы. Она и правда была жуткая. Стоило задеть лист краем локтя, как кожу тут же начинало нестерпимо жечь даже через ткань.
— Глеб, мне кажется, он над нами издевается, — прошептала Кира, осторожно хватая первый стебель. — Какой петух будет есть такую колючую гадость? И что это за обед такой, ради которого надо в яму лезть?
— Не знаю, — буркнул я, с хрустом ломая толстый стебель. — Но ты видела, как он солнце включил? После такого я во что угодно поверю. Давайте просто сделаем это и уйдём. Мне всё равно уже не по себе от его речей про родителей. Будто он знает, о чём я думаю.
Мы работали молча. Спины взмокли, руки в тяжёлых рукавицах зудели. Каждый раз, когда мы охапками тащили эту жгучую траву наверх к дому, дед Макар стоял на крыльце и кивал, пересчитывая наши пучки.
— Тащите, тащите, — приговаривал он. — Забота — она всегда жжётся. Зато потом нутро греет.
Когда последняя куча крапивы была свалена у крыльца, дед пригласил нас внутрь. На столе уже стоял огромный чугунный котелок, накрытый тяжёлой крышкой. Из-под неё вырывался такой аромат, что у нас разом закружилась голова. Пахло лесом, мёдом, печёным хлебом и чем-то ещё... чем-то до боли родным, от чего на глаза наворачивались слёзы.
— Ну, присаживайтесь, работнички, — торжественно произнёс дед, хватаясь за край крышки. — Сейчас пробовать будете...
*******************
Дед Макар торжественно снял тяжёлую чугунную крышку. Из котелка вырвался клуб пара, и по избе прокатился невероятный аромат — густой, манящий, пахнущий лесом, теплом и... чем-то неуловимо домашним, словно самым вкусным обедом на свете. У нас троих разом заурчало в животах.
— Ну, налетай! — крякнул дед и стал разливать «обед» по трём старым глиняным мискам.
Мы схватили ложки и зачерпнули. Во рту оказалась... обычная вода. Кипяток с лёгким привкусом дыма и трав. Ни мяса, ни картошки — ничего.
Мы ошарашенно переглянулись. Дед сидел напротив и довольно улыбался своей щербатой улыбкой.
— Ну что, детки? Как вам чудо-трапеза? Вкусно?
Я разозлился. Стас и Кира тоже выглядели обманутыми и злыми.
— Тут же вода! — выпалил я. — Одна вода! А пахнет-то как!
— То-то и оно! — дед хлопнул себя по колену. — Запах есть, а толку нет. Это как жизнь ваша бездомная. Пахнет приключениями, пахнет волей, а по факту — пустота одна, ничего хорошего. Одна вода.
Он встал, подошёл к старому ящику и вытащил куриных яиц и пучок той самой крапивы, что мы рвали в овраге.
— А чтобы толк был, надо что сделать? Правильно, добавить! Добавить труда своего, добавить заботы, добавить сердца.
Он ловко разбил яйца прямо в котелок, бросил туда же порезанную крапиву и начал быстро мешать.
— Вот, глядите. Курочек я крапивой кормил, чтобы яйца несли. Теперь яйца сюда. Крапива — сюда. И вода уже не просто вода, а суп. Забота и труд делают жизнь вкусной. А без них — один пар да пустые обещания.
Он снова разлил уже настоящий суп. Пахло ещё лучше, чем раньше. Мы ели молча, обжигаясь, но на душе было пусто. Слова деда засели в голове. Один только запах свободы — это не свобода.
— Ну что, не выходит пока? — усмехнулся Макар. — Не понимаете ещё? Ничего. Значит, завтра поедите этот же суп, но уже с другим настроем.
Мы молча встали. Вся романтика тайги мигом улетучилась. Я махнул рукой, показывая Стасу и Кире, что мы уходим. Полоумный дед, фокусы со временем, пустая вода... С меня хватит. Мы зашагали прочь из его тёплой избы, обратно к той первой, дурной избе, где нас ждал холод и тишина.
******************
Мы вернулись в ту первую избу, быстро похватали свои вещи, которые в спешке бросили ночью, и зашагали прочь. Нам было плевать на странного деда и его фокусы. В голове была одна цель — найти тропу, выйти на грунтовку и дотопать эти десять километров до автобусной остановки.
Но тайга решила иначе.
Мы шли час, второй, третий. Я точно помнил, где мы заходили в лес, где стоял тот кривой дуб и поваленная сосна. Но тропы не было. Колея будто растворилась в папоротнике. Мы бродили до самой ночи, сбивая ноги в кровь, пока лес снова не стал чёрным и враждебным. Круг замкнулся. Мы сами не поняли как, но ноги снова вывели нас к дому с крашеным забором.
Дед Макар стоял на крыльце, словно и не уходил. Он улыбался, и в темноте его зубы казались неестественно белыми.
— А чего это вы вернулись? — проскрипел он. — Домой, что ли, ринулись? А зачем? Кто вас там ждёт, кроме вранья да уроков?
— Дед, что за дела такие?! — я сорвался на крик, швырнув рюкзак в пыль. — Где дорога? Мы три часа кругами ходили! Ты что-то сделал с лесом?
Макар только хмыкнул, игнорируя мою злость.
— Оставайтесь у меня ночевать. Места хватит. Я вам и постели уже застелил, ждал ведь...
Он отступил в сторону, приглашая внутрь. В горнице и правда стояли три койки. Все разные. Одна — широкая, с пышной периной, манила уютом. Вторая — пожёстче, с тонким одеялом. А третья — совсем сломанная, с выгнутой сеткой и грязным тряпьём вместо подушки.
— Дед, ты издеваешься? — спросил я, оборачиваясь к нему. — Это что за намёки? Кто на чём спать должен?
Но ответа не было. Дед исчез. Только что стоял рядом, пах махоркой и сухой травой — и нет его. Дверь в его каморку была плотно закрыта, а в доме воцарилась такая тишина, что было слышно, как бьются наши сердца.
— Глеб, мне страшно, — Кира подошла к мягкой койке, но присесть не решилась. — Эти кровати... они как выбор какой-то.
— Я лягу на ту, что покрепче, — Стас быстро занял вторую кровать. — А ты, Глеб, как хочешь.
Я смотрел на сломанную койку в углу. Она выглядела как символ моего нынешнего состояния — всё разрушено, всё вдребезги. Почему дед решил, что мы должны спать именно так?
**************
В избе начался настоящий ад. Нервы у всех сдали, и делёжка коек превратилась в злую, ядовитую грызню.
— Я лягу на мягкую! — Кира толкнула Стаса плечом. — У меня ноги в кровь стёрты, а дома я вообще на диване сплю, мне положено!
— С чего это?! — Стас окрысился, вцепившись в край перины. — Твой дом — там, за лесом! А тут кто первый встал, того и тапки. Мой батя всегда говорит: бери, что можешь, или за тебя это возьмёт другой! У нас в семье не щёлкают клювом!
Они начали толкаться, Кира больно задела Стаса локтем, и тот в ответ грубо отпихнул её на пол. Она взвыла, но не от боли, а от обиды.
— Да пошли вы! — закричала она сквозь слёзы. — У Стаса в семье вечно драки за каждый кусок, вот он и вырос гадом! А ты, Глеб, сидишь и молчишь? Тебе вообще всё равно, что мы тут как собаки грызёмся? Конечно, ты же теперь «ничейный», тебе и сломанная койка в радость, лишь бы гордость свою тешить!
Я почувствовал, как внутри всё зажглось от ярости. Я шагнул к ним и с силой развёл их в стороны.
— Заткнитесь оба! Вы слышите себя? Мы сбежали, чтобы быть свободными, а ведём себя как звери в клетке. Кира, ты ноешь, что тебе «положено» по праву комфорта, к которому мать тебя приучила. Стас, ты готов друга в грязь втоптать, потому что тебя так дома научили выживать. Мы притащили сюда всё из своих семей, от которого бежали!
Мы стояли в полумраке, тяжело дыша. Гнев медленно сменялся стыдом. Стас отпустил перину и сел на среднюю койку, опустив голову. Кира шмыгала носом на полу.
— У меня дома... — тихо начал Стас, — отец всегда орал, что я слабак. Что я ничего не стою. Я думал, тут я стану сильным. А я просто злой.
— А моя мать, — всхлипнула Кира, — она меня душит своей опекой. Я думала, это тюрьма. А теперь я боюсь даже заснуть без её голоса.
Я посмотрел на сломанную койку. Железные прутья торчали, как рёбра скелета. Это было моё отражение. Без корней, без опоры, просто груда старого лома. Мы начали судить свои семьи, спорить, чья жизнь была хуже, чья ложь — больнее. Мы вываливали друг на друга грязное бельё своих домов, пока не выдохлись окончательно.
В итоге Кира всё-таки забралась на перину, Стас затих на жёсткой койке, а я лёг на холодное железо сломанной кровати. Прутья впивались в спину, не давая забыться.
— Спите уже, — бросил я в темноту. — Завтра дед заставит нас платить за этот ночлег. И я чувствую, что платить придётся не крапивой.
Дом заскрипел, принимая наш гнев в свои стены. Мы провалились в тяжёлый, рваный сон.
**************
Утро так и не настало. Мы проснулись не от света солнца, а от тяжёлого, липкого чувства чужого присутствия. В доме кто-то был. И это точно был не дед Макар.
В центре комнаты, где раньше было пусто, теперь стоял массивный дубовый стол. А за столом сидело оно. С виду — человек в тёмном лохмотье, но стоило ему пошевелиться, как внутри у меня всё похолодело. Вместо лица у существа зияла огромная, бесформенная пасть, полная мелких, острых зубов. Глаз не было вовсе, только складки серой кожи.
Оно заговорило. Голос был похож на хруст сухих костей.
— Есссть… — протянуло оно, и из пасти вырвалось облако гнилого пара. — Есть хочу…
Кира заверещала так, что заложило уши. Она вжалась в свою мягкую перину, закрыв голову руками. Стас замер, боясь даже дыхнуть. Я судорожно соображал: бежать в тёмную тайгу или попытаться заговорить с этим монстром? Но существо не ждало. Оно стало шумно втягивать воздух, водя головой из стороны в сторону.
— Есссть хочу… Есть… — повторяло оно, нащупывая длинными пальцами края стола.
Стас, обезумев от страха, вдруг сорвался с места. Он рванул к печи, схватил тяжёлый чугунный котелок, в котором ещё оставалось то, что мы варили днём — та самая вода с крапивой и яйцами. Он дрожащими руками грохнул котелок на стол перед существом.
Оно не стало церемониться. Тварь обхватила посуду когтистыми лапами и одним махом опрокинула в себя всё содержимое. Мы слышали только жадное хлюпанье и скрежет металла о зубы.
Закончив, оно звонко чёкнуло пустой посудой о стол и недовольно просипело:
— Не вкусно! Пусто! Вода!
Существо медленно встало. Оно оказалось гораздо выше, чем казалось сидя. Оно сделало шаг к двери, загородив нам выход.
— Есть хочу! Вкусно хочу! — Оно повернуло свою безглазую морду в нашу сторону. — Нет вкусно — тогда есть вас, человеков…
В воздухе повисла смертельная угроза. Но тварь, будто передумав, толкнула дверь и вышла прочь из избы в непроглядную ночную темень.
До утра мы не сомкнули глаз. Мы сидели на своих койках, вцепившись в одеяла, вздрагивая от каждого шороха ветра. Страх сковал нас так, что мы не могли даже перешёптываться. И только когда заголосил петух, и небо за окном начало медленно сереть, мы почувствовали, что морок отступает.
Дед Макар зашёл в избу, как ни в чём не бывало. Он глянул на пустой котелок на столе, потом на наши бледные лица и усмехнулся:
— Ну что, гости дорогие? Познакомились с Голодом? Он ведь просто так не уходит. Ему вкус подавай. А вкус, как я вам говорил, только в любви да в заботе бывает.
Я встал со своей косой кровати. Ноги дрожали, но злость на этого старика пересиливала страх.
— Дед, хватит загадок! Что это было? И как нам отсюда уйти, пока эта тварь нас не сожрала?
*******************
Дед Макар бесцеремонно выставил нас на задний двор. Там, за высоким покосившимся забором, скрывался огород. Место выглядело дико: кругом мёртвая, серая тайга, а здесь — чёрная, жирная земля, и грядки буквально лопаются от зелени.
— Копайте, — проскрипел старик, втыкая лопату мне прямо под ноги. — Голод вернётся с закатом. Если в котелке снова будет пустота да ваша ядовитая злоба — сожрёт вас вместе с этой посудой. Сварите то, в чём жизнь есть. Смак. Забота. А не справитесь — станете здесь удобрением.
Я взял лопату. Черенок был шершавым и холодным. Я начал вгрызаться в землю, яростно выкидывая на поверхность крупные клубни картофеля. Копал яростно, будто хотел докопаться до самого ада и спросить у него, за что всё это. Но постепенно ритм общей работы начал нас успокаивать. Рядом замерла Кира. Она стояла над грядкой, сжимая в руках пук свекольной ботвы. Её глаза странно заблестели, а голос задрожал.
— Глеб, смотри... — она протянула мне сорванный овощ. — Я ведь этот запах знаю. Свёкла, мокрая земля, укроп... Помнишь, я жаловалась, как мать меня дома заперла и гулять не пустила?
Я вытер пот со лба, оперевшись на лопату.
— Ну, помню. Ты тогда три дня с ней не разговаривала.
— Да. Я тогда её убить была готова. Она встала в дверях и говорит: «Пока борщ варить не научишься — из дома ни ногой. Женщина должна уметь, а не только гулять». Я выла, швыряла кастрюли, проклинала её... А она стояла рядом и спокойно так: «Сначала зажарку до золотистого цвета, Кира. Потом свёклу томи, чтобы цвет не ушёл».
Кира начала лихорадочно выдёргивать овощи. Она больше не боялась испачкать руки.
— Я сейчас всё вспомнила, Глеб. Каждое её слово. Как она лаврушку в пальцах растирала, чтобы аромат проснулся. Как чеснок с салом толкла... Она ведь тогда не борщу меня учила. Она мне частичку себя отдавала, а я, дура, за тюрьму это считала.
В это время Стас, который до этого ошивался у сарая, вернулся с таким видом, что у меня мороз по коже пошёл. В руках он держал тушку курицы. Одежда в пуху, лицо бледное, но лицо — удивительно спокойное.
— Ты где её взял? — ахнул я.
— У деда в загоне... — Стас тяжело сглотнул. — Я ведь каждое лето у бабушки в деревне жил. Думал, забуду это как страшный сон: навоз, сено, забой птицы. Хотел быть городским, крутым.. А сейчас... руки сами всё сделали. Бабушка всегда говорила: «Хочешь накормить кого-то по-настоящему — делай всё сам, от начала до конца». Это был её способ сказать, что мы ей не безразличны.
Мы собрались у печи. В огромном чугунном котелке закипала вода. Мы работали как один механизм, без лишних слов. Стас мастерски разделал птицу, я чистил картошку, всаживая нож в кожуру с какой-то новой, созидательной злостью, а Кира командовала «парадом».
Мы больше не грызлись. В печь мы подбрасывали не только дрова, но и свою спесь. Кира рассказывала про мамины секреты, Стас — про бабушкины советы, а я молча слушал и чувствовал, как внутри что-то сдвигается. Я вспомнил завтраки, которые мне готовила получается «неродная» мать. Как она старалась поджарить гренки именно так, как я люблю, хотя я только огрызался в ответ.
К вечеру над огородом поплыл аромат. Настоящий. Густой. Домашний. От него щемило в груди так, что хотелось завыть.
Когда солнце коснулось верхушек елей, дверь избы со скрипом отворилась. На пороге показалась высокая, безглазая тень Голода. Он потянул своей страшной пастью воздух, и я увидел, как его когтистые лапы мелко задрожали от этого запаха.
*************
Мы сидели у стола, и в избе стояла звенящая тишина, нарушаемая только стуком ложек. Тварь ела вместе с нами. Но, к нашему удивлению, она больше не хлюпала и не рычала. Она брала еду аккуратно, почти благоговейно, будто каждый глоток этого багряного, горячего борща был для неё лекарством.
Я смотрел, как пар поднимается от мисок, как Кира вытирает лоб, а Стас сосредоточенно жуёт, и вдруг почувствовал, как в груди что-то лопнуло. Весь этот холод, вся обида на «не тех» родителей, вся ярость от того, что я «чужой» — всё это отступило перед простым теплом домашней еды, которую мы сделали сами, вспомнив тех, от кого бежали.
— Это самое вкусное, что я ел в жизни... — тихо сказал я, и это была правда. Не потому что мы были голодны, а потому что в этом вкусе была вся наша жизнь, настоящая, без прикрас.
В ту же секунду в комнате что-то дрогнуло. Тени на стенах заплясали, а фигура монстра начала плыть и деформироваться, как воск на огне. Безглазая морда сжалась, когти втянулись, а лохмотья превратились в знакомую потрёпанную фуфайку.
Через пару секунд перед нами сидел дед Макар. Он откинулся на спинку стула и заржал в голосину, хлопая себя ладонями по коленям:
— Эх-хе-хе! Детишки-ребятишки! Ну и морды у вас были! — Он вытер выступившую от смеха слезу. — Ладно... Вижу, проняло вас. Поняли, наконец, что Голод — он не в животе, он в душе, когда ты от своих корней отрекаешься.
Он встал, подошёл к двери и распахнул её настежь. За порогом больше не было чёрной мглы. Там занимался ясный, чистый рассвет, и тропа, которую мы так долго искали, отчётливо вилась между деревьями.
— Идите домой, — уже серьёзно сказал дед, глядя мне прямо в глаза. — Да по дороге не плутайте. Помните: дом — это не там, где документы в ящике лежат, а там, где тебя ждут. Кровь — вода, а любовь — работа. Ступайте.
Мы вышли на крыльцо. Воздух в лесу стал прозрачным и лёгким. Я обернулся, чтобы что-то спросить, но изба Макара уже начала растворяться в утреннем тумане, превращаясь в обычную груду старых брёвен.
Мы со Стасом и Кирой переглянулись. Нам предстояло пройти десять километров до трассы, а потом — долгий разговор с родителями. Но теперь я знал точно: я не «чужой». Я тот, ради кого эти люди тратили свою жизнь. И это стоило всех тайн мира.
(в 13 лет я узнал что я приёмный. и сейчас мен пофиг. но тогда это был шок. воспитываю сейчас детей и своих и не своих (приемные). и все время мне дают советы те у кого нет детей вообще... а я вот думаю зачем мне их советы? почему по их мнению я неправильно воспитываю детей.. да и вообще все дети разные...ваш сова ведет.)
P/S Господа... у кого буде 100 рублей лишних подкинет на пожрать... а то ни дзэны ни рутубы нифига не платят. А я тут как бомж.. не знаю как я буду без писанины... не могу оторваться пишу и пишу.
большие издания тоже на меня болт положили... им такие не нужны. Ну короче. кто захочет подсоблять потихоньку... есть тут премиум подписка. На моем канале... а лучше по старинке.
по желанию
ПОДДЕРЖАТЬ: карта =) 2202200395072034 сбер. Наталья Л. или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ.
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА