Ялы Зиягилей не просто горел. Это было ритуальное жертвоприношение.
Огонь неистовствовал, с жадным хрустом выбивая оконные стёкла. Пламя пожирало драгоценные портьеры, жадно облизывало некогда белоснежные стены чёрными, жирными языками копоти.
Стихия гудела, ревела, трещала. Словно тысячи голосов, годами запертых в этих роскошных стенах, наконец-то вырвались на свободу и теперь кричали, перебивая друг друга в агонии.
Аднан стоял на идеально подстриженном газоне. Теперь трава была усыпана серым пеплом, похожим на грязный, больной снег. Хозяин поместья не шевелился.
Шёлковый халат прожжён в нескольких местах, лицо перепачкано сажей, серебряные волосы в беспорядке. Взгляд был прикован к дому. К личной крепости, к идеальному миру, который на глазах превращался в дымящиеся руины.
В глазах Аднана не читался ужас. Только бездонное опустошение. И странное, страшное спокойствие игрока, осознавшего, что партия проиграна самой судьбе.
Рядом, прямо на траве, сидела Нихаль. Крик затих в её горле. Девушка лишь раскачивалась из стороны в сторону, крепко обхватив себя руками, и смотрела на бушующий огонь пустыми, стеклянными глазами.
В её мире наступила тишина. Та самая мёртвая тишина, которой она так боялась в детстве.
Бехлюль стоял чуть поодаль. Его била крупная дрожь. Не от холода — от пронизывающего ночного ветра с Босфора не защищала даже тонкая рубашка, — а от ледяного осознания: он остался жив.
И эта сохранённая жизнь теперь будет абсолютно пустой.
— Всё кончено, — прошептал Аднан.
Голос звучал тихо, но в треске пожара эти слова прозвучали подобно грому небесному.
— Всё сгорело дотла.
Пожарные машины выли сиренами, разрезая ночную тишину элитного Бебека. Люди в форме бегали, тянули тяжёлые брезентовые шланги, выкрикивали отрывистые команды.
Мощные струи воды били в окна, смешиваясь с огнём, мгновенно превращаясь в шипящий пар. Но спасать было уже нечего. Дом умирал.
И вместе с ним в муках умирала эпоха Зиягилей.
Из густой тени деревьев выступила мадемуазель Дениз. Строгое пальто застёгнуто на все пуговицы, в руках судорожно сжата небольшая сумка — всё, что удалось спасти из огня.
Гувернантка подошла к хозяину.
— Месье Аднан, — тихо произнесла она. — Полиция спрашивает о… о ней.
Аднан медленно, словно преодолевая сопротивление воздуха, повернул голову.
— О ком?
— О госпоже Бихтер. Её нигде нет.
Взгляд Аднана вернулся к горящим окнам главной спальни. К тому месту, где ещё час назад планировалось счастливое будущее.
— Её нет, — повторил он безжизненно. — Она осталась там.
— Вы уверены? — голос Дениз дрогнул и сорвался.
— Я уверен, — твёрдо отчеканил он. — Она выбрала свой путь. Она хотела сжечь мосты. И сожгла их. Вместе с собой.
Услышав приговор, Бехлюль рухнул на колени. Ладони закрыли лицо, и из груди вырвался вой. То был вой раненого зверя, потерявшего пару. Вой, полный невыносимой боли, разъедающей вины и запоздалой, никому не нужной любви.
— Бихтер! — кричал он в багровое небо. — Бихтер!
Нихаль даже не повернула головы в сторону кузена.
Она продолжала смотреть на огонь. В расширенных зрачках отражались пляшущие языки пламени.
«Она сгорела, — билась в голове единственная мысль. — Ведьма сгорела. Теперь всё будет хорошо. Теперь папа будет только моим».
На другом берегу Босфора, в Азиатской части, в Кадыкёе, утро вступало в свои права.
Небо на востоке окрасилось в нежно-розовый цвет, разгоняя липкую ночную тьму. Воздух здесь был другим — пахнущим солью, рыбой и свежеиспечённым кунжутным симитом.
Бихтер сошла с парома.
Она шла по набережной, растворяясь в толпе ранних рабочих, торговцев, рыбаков, раскладывающих снасти. Никто не обращал на неё внимания.
В этом огромном, вечно живом муравейнике Стамбула она была всего лишь ещё одной женщиной в неприметном плаще, с растрёпанными ветром волосами и усталым лицом.
Остановка у парапета. Взгляд назад, на Европейский берег.
Там, вдалеке, над холмами богатого Бебека, всё ещё поднимался тонкий, зловещий столб дыма. Чёрный шрам на светлеющем голубом небе.
Это догорал её личный ад.
Глубокий вдох. Прохладный воздух наполнил лёгкие, расправляя их, выгоняя остатки гари и липкого страха. Жива. Свободна.
Рука скользнула в карман. Пальцы нащупали паспорт. Паспорт матери. «Фирдевс Йёреоглу».
На губах появилась горькая усмешка. Ирония судьбы. Бежать от матери всю жизнь, чтобы в конце концов спастись, прикрывшись её именем. Но теперь это было только имя на бумаге.
Внутри рождалась новая женщина. Женщина, у которой больше нет долгов, нет хозяина, нет грязного прошлого.
Шаг вперёд. У неё были деньги. У неё была цель. Америка. Или, может быть, Австралия. Как можно дальше от этого берега. От этой проклятой воды.
Она знала: искать будут. Аднан не поверит в смерть так легко, он слишком хорошо её знает.
Но искать будут Бихтер Зиягиль. Красивую, избалованную, слабую фарфоровую куклу. А той Бихтер больше не существовало.
Она сгорела этой ночью.
Прошёл месяц.
Пепелище на месте роскошного ялы Зиягилей всё ещё источало едкий запах гари, который не мог выветрить даже морской бриз.
Аднан стоял у временного ограждения, наблюдая за работами по расчистке завалов. Экскаваторы вгрызались в то, что когда-то было их жизнью.
Он постарел. Волосы стали совсем белыми, как снег на вершине Арарата, плечи ссутулились под невидимым грузом. Он больше не выглядел хозяином жизни. Он выглядел как человек, потерявший всё, но вынужденный существовать дальше.
К нему подошёл следователь, сминая в руках фуражку.
— Господин Зиягиль. Мы закончили осмотр места происшествия.
Аднан медленно повернулся. В потухших глазах застыл немой вопрос.
— Мы нашли… останки, — тихо, стараясь не смотреть в глаза, произнёс следователь. — В главной спальне. Экспертиза ДНК займёт время, но, судя по найденным оплавленным украшениям… это ваша супруга.
Аднан прикрыл веки. Тяжёлый выдох вырвался из груди.
— Спасибо, — прошептал он. — Теперь я могу… предать её земле.
— Мои соболезнования, — буркнул следователь и поспешно отошёл.
Аднан остался один на один с руинами. Рука достала из кармана маленькую бархатную коробочку. Щелчок замка. Внутри на чёрном бархате, лежал рубиновый ошейник.
Тот самый, подаренный ей в знак любви и власти. Он нашёл его в траве, у самой кромки воды, в то первое утро после пожара.
Она сняла его. Сбросила, как породистая собака сбрасывает ненавистный ошейник, вырвавшись на долгожданную волю.
Он знал. В глубине души он точно знал, что она жива.
Что-то, найденное в спальне, — скорее всего, манекен для одежды или просто пепел от сгоревшей мебели, который приняли за человека в этом хаосе.
Или она подстроила всё ещё хитрее? Бихтер была умна. Гораздо умнее и изворотливее, чем он привык думать.
Пальцы до боли сжали коробочку.
Он мог бы объявить её в международный розыск. Поднять все связи, задействовать Интерпол. Найти беглянку. Вернуть силой. Запереть в золотой клетке.
Взгляд снова упал на чёрные руины дома. На Нихаль, сидящую в машине с абсолютно пустым, отсутствующим взглядом и старой куклой в руках. На Бехлюля, стоящего у ворот, похожего на бледную тень самого себя прежнего.
И тут пришло окончательное понимание: он проиграл. Она победила в этой смертельной партии.
Она сожгла его мир дотла, чтобы на пепле построить собственный. И если он начнёт искать её сейчас, то признаёт своё сокрушительное поражение перед всем светом.
Пусть лучше она будет мертва для мира. Красивая, трагическая легенда Стамбула. Жертва страшного пожара. Любимая молодая жена, которую почтенный муж не уберёг.
Аднан размахнулся. Коробочка с кровавыми рубинами описала дугу в воздухе. Драгоценность блеснула на солнце в последний раз и беззвучно исчезла в тёмной, холодной воде Босфора.
Вслед за пистолетом. Вслед за их больной любовью. Вслед за их испепеляющей ненавистью.
— Прощай, Бихтер, — произнёс он, глядя на расходящиеся круги на воде. — Ты была достойным противником.
Греция. Остров Санторини. Полгода спустя.
Маленькое кафе прилепилось на склоне горы, с террасы открывался вид на бесконечное синее море, сливающееся с небом. Женщина сидела за угловым столиком, подставив лицо ласковому греческому солнцу.
Короткие волосы выкрашены в светлый цвет, почти блонд. На теле — простые льняные брюки и свободная белая рубашка. Никаких бриллиантов. Никакого тяжёлого макияжа. Только золотистый загар и глубокое спокойствие во взгляде.
Она неспешно пила кофе и читала турецкую газету, забытую туристами за соседним столиком.
Заголовок на первой полосе кричал жирным шрифтом: «Трагедия семьи Зиягиль: Аднан-бей открывает благотворительный фонд памяти трагически погибшей жены».
На фото был Аднан. Старый, величественный в своей скорби, безупречный вдов. Рядом стояла Нихаль. Девушка улыбалась в камеру странной, отсутствующей, замороженной улыбкой. Бехлюля на снимке не было.
В статье вскользь упоминалось, что племянник Аднана уехал в Америку, чтобы «залечить глубокие душевные раны вдали от родины».
Женщина усмехнулась уголками губ и отложила газету в сторону.
Порыв ветра подхватил листы и понёс их вниз, по склону, к морю. Пусть летят. Это больше не её история. Та книга закрыта и сожжена.
Рука машинально легла на живот. Он уже был заметно округлившимся под просторной рубашкой. Пятый месяц. Мальчик. Греческие врачи сказали, что ребёнок абсолютно здоров. Чудо.
Настоящее медицинское чудо после всего пережитого. Или просто отчаянное желание новой жизни пробиться сквозь асфальт прошлого.
— Эй, Фира! — окликнул её хозяин кафе, добродушный пожилой грек. — Твой заказ готов! Свежий апельсиновый сок!
— Иду, Костас! — отозвалась она на новое имя.
«Фира». Так её теперь звали здесь. Сокращение от Фирдевс. Имя матери, которое стало надёжным щитом. Сама мать, кстати, так и не объявилась. Бихтер отправила ей всего одно письмо. Без обратного адреса.
«Я жива. Деньги в банковской ячейке в Цюрихе. Код, дата моего рождения. Живи, мама. И прости за всё».
Она легко встала из-за стола. Лёгкая, свободная, обновлённая. Подошла к краю террасы, опираясь на тёплые каменные перила. Море внизу сияло тысячами солнечных искр, обещая покой.
Жизнь продолжалась. Без интриг. Без страха разоблачения. Без золотых клеток и бриллиантовых ошейников.
Бихтер сделала глубокий вдох. В воздухе пахло солью, нагретыми цитрусами и пьянящей свободой. Это был запах новой кожи, сменившей старую, сгоревшую. Запах новой жизни.
Она улыбнулась. По-настоящему, искренне. Впервые за много-много лет. И пошла навстречу солнцу, которое только начинало свой путь.
КОНЕЦ