Кухня. Шесть квадратных метров. Здесь я провела восемь лет заваривая чай, разогревая ужин и глотая слёзы.
Дверь хлопнула так, что задребезжала посуда в шкафу. Артур вошёл, не снимая обуви. Следы грязи на свежевымытом линолеуме. Маленькие, чёрные, как точки в конце его фраз.
— Собирай Матвею вещи. На выходные беру.
Он не спрашивал. Он сообщал. Уже три месяца — каждые две недели. После того как я подала на развод.
Я вытерла руки о полотенце. Раньше бы побежала. Принесла тапочки. Сейчас просто смотрю.
— У нас договорённость: суббота с десяти. Сейчас пятница, семь вечера.
— Договорённость? — Он фыркнул. — Это с кем? С тобой? Ты вообще кто здесь, чтобы что-то решать?
Знаете, что самое страшное в привычном унижении? Не гнев. Равнодушие. Когда твой крик внутри уже не слышен даже тебе.
Я молчала. Смотрела, как он открывает холодильник, достаёт банку маринованных огурцов — моих, которые я закрывала в августе. Ест прямо из банки, хрустит. Потом кладёт обратно. Полупустую.
— Где Матвей? — спросил он, вытирая пальцы о штаны.
— В комнате. Делает уроки.
— Матвей! Отец пришёл! — крикнул он так, что я вздрогнула. Не он. Я. Старая привычка — пугаться его голоса.
Наш сын вышел из комнаты. Медленно. Взгляд прилип к полу. Ему девять. Он уже научился прятаться внутри, когда громко.
— Папа.
— Иди одевайся. Поедем ко мне. Завтра на рыбалку.
Матвей посмотрел на меня. В его глазах — вопрос и тихий ужас. Эти «выходные» у папы всегда заканчивались ссорами. Возвращался он замкнутым, молчал сутками. Однажды сказал: «Папа кричал на тебя по телефону. С какой-то тётей Олей».
— Артур, — голос у меня оказался ровным. Спокойным. — Сегодня нельзя. У него завтра утром тренировка.
— Отменится. Мои выходные — мои правила. Или ты забыла, кто в этой семье главный?
Он подошёл ближе. Запах чужого одеколона, пота, уверенности. Такое чувство, что за эти три месяца он не просто ушёл. Он растворился в каком-то другом мире, откуда приносил вот эту новую, грубую кожу.
— Я не забыла. Именно поэтому мы разводимся.
Он усмехнулся.
— Ты разводишься. Я — нет. И ребёнок мой. Так что не учи отца. Собирай вещи. Не заставляй меня нервничать.
Я сделала шаг, встав между ним и Матвеем. Небольшой шаг. Но кухня маленькая. И этот шаг стал пропастью.
— Нет.
Он замер. Не ожидал. Раньше слово «нет» заканчивалось скандалом. И моей капитуляцией.
— Что?
— Сегодня Матвей не поедет. Согласно нашему письменному графику, который ты сам подписывал у юриста, твои дни — с субботы десяти утра до воскресенья восьми вечера. Сейчас пятница. Вечер. Домой.
Он смотрел на меня так, будто я говорила на непонятном языке. На языке, на котором у него не было словаря.
Артур медленно покачал головой. Потом улыбнулся. Такая улыбка, от которой мороз по коже.
— Дина. Милая. Ты что, правда думаешь, что какие-то бумажки меня волнуют? Я его отец. По крови. По закону. У меня прав больше. Всегда было и будет.
Он ловко отстранил меня плечом, взял Матвея за руку.
— Папа, я не хочу... — тихо начал сын.
— Молчи. Взрослые решают.
Я схватила его за локоть.
— Артур, прекрати! Он не вещь!
Он резко обернулся. Его глаза сузились. Это был тот взгляд, который я боялась восемь лет. Взгляд хозяина, которому надоела непослушная собака.
— Отстань. А то хуже будет.
— Не отстану. Это мой сын.
— Твой? — Он громко рассмеялся. — Твой? Ты что, родила его одна? Ты его содержала? Квартиру эту на что купили? На мои деньги! И ребёнок здесь мой. Ты просто инкубатор был. Су́ррогатная мать, которая зазналась.
Каждое слово — как удар тупым ножом. Знакомо. Отработано. Раньше эти слова заставляли меня плакать. Сейчас — нет. Внутри была пустота. И в этой пустоте — только холодная, ясная мысль: Хватит.
— Отпусти его, — сказала я тихо.
— Или что? — он притянул Матвея к себе. Сын ахнул от боли. — Полицию вызовешь? Да вызывай! Я им покажу, кто здесь отец! Они таких, как ты, за пять минут урезонят!
Я увидела слёзы в глазах Матвея. Он не плакал. Он замер. И в этот момент что-то во мне… нет, не щёлкнуло. Просто закончилось. Терпение. Страх. Всё.
Я отошла к столу. Открыла ящик с документами. Не спеша.
— Что, копии графика ищешь? — ехидно спросил Артур. — Ищи, ищи. Они мне как туалетная бумага.
Я молча вынула не бумаги. А одну папку. Синюю, потрёпанную. Ту самую, что лежала на дне ящика под старыми счётчиками. Три года. С тех пор, как Матвею исполнилось шесть и потребовалось свидетельство о рождении для школы.
Я открыла папку. Достала один-единственный лист. Копию. Подошла и протянула ему. Рука не дрожала.
— Что это? — буркнул он, хватая лист.
— Посмотри.
Он скосил глаза. Читал медленно. Шёпотом повторял слова. Его лицо изменилось. Сначала недоумение. Потом непонимание. Потом… Потом я впервые увидела на его лице чистый, неподдельный страх.
— Это… что за бред? — его голос срывался. — Это подделка! Фейк!
— Это заверенная копия. Оригинал — в моём сейфе в банке. Свидетельство о рождении нашего сына. Внимательно посмотри на графу «Фамилия ребёнка».
Он смотрел. Его пальцы сжали бумагу так, что она порвалась по краю.
«Фамилия ребёнка: КРЫЛОВА».
И ниже. В графе «Отец»: «со слов матери».
— Ты… ты сука… — он выдохнул. — Ты что сделала?!
— Я дала ему свою фамилию, — сказала я просто. — Когда мы подавали документы в ЗАГС. Ты тогда был в командировке. Помнишь, срочно улетал? Я пошла одна. И написала. Крылова Матвей Андреевич. Андреевич — потому что твоё отчество Андрей. А фамилия — моя.
Он молчал. Дышал ртом. Как рыба на берегу.
— Ты не имела права! — вдруг закричал он. — Это незаконно!
— Совершенно законно, — мой голос звучал странно спокойно. Я слышала его как бы со стороны. — Если отец не пришёл в ЗАГС, мать вправе дать ребёнку свою фамилию. Со слов матери. Ты не оспорил. Прошло девять лет. Срок давности.
— Я… я твой муж! Ты должна была!
— Я никому ничего не должна. Особенно после того, как в тот самый день, когда я была в ЗАГСе, ты был не в командировке. Ты был в ресторане. С ней. Помнишь?
Его лицо стало пепельным.
Тогда я ещё не знала, что эта маленькая деталь — фамилия — станет не щитом, а зеркалом. В котором отразится вся наша жизнь. И его ложь.
— Папа? — тихо позвал Матвей. — Что такое?
Артур не ответил. Он смотрел на бумагу. Потом на меня. Потом снова на бумагу. Его уверенность, его напор, его сила — всё это стекало с него, как грязная вода. Остался просто испуганный мужчина.
— Зачем? — прошептал он.
— Потому что я уже тогда знала, — сказала я, забирая копию из его ослабевших пальцев. — Что однажды ты попробуешь отобрать его у меня. Чтобы сделать больно. Чтобы доказать свою власть. И мне нужна была не бумажка. Мне нужен был легальный крюк. Чтобы ты помнил.
Он отступил на шаг. Отпустил руку Матвея.
— Ты… ты спланировала? Три года назад?
— Нет, — я положила бумагу обратно в папку. — Я просто защищала своего ребёнка. Задолго до того, как поняла, от чего именно.
Матвей подбежал ко мне, уткнулся лицом в бок. Я обняла его за плечи. Чувствовала, как он дрожит.
— Так что, — продолжала я, глядя прямо в глаза Артуру, — теперь у нас не просто спор двух родителей. У нас есть юридический факт. Матвей Крылов. По документам. И чтобы что-то изменить, тебе придётся через суд доказывать, что ты — отец. С анализами. С экспертизами. И уже не «со слов матери». А со слов генетиков. И судей.
Он молчал. Жевальные мышцы двигались. Он сжимал и разжимал кулаки.
— Ты не получишь его просто так, Артур. Не сегодня. Не завтра. Не потому, что ты так захотел. Потому что я — не та девушка, которую ты женил восемь лет назад. Я — мать этого ребёнка. И у меня есть не только инстинкты. У меня есть документы.
Он сделал шаг назад. Потом ещё один.
— Это война, — хрипло сказал он.
— Нет, — поправила я. — Это уже её конец. Ты просто не заметил, как проиграл.
Он развернулся. Пошёл к двери. Не оборачиваясь. Дверь закрылась не с хлопком. С тихим щелчком.
Тишина. Только холодильник загудел. И тихие всхлипы Матвея.
— Мам? — он поднял на меня мокрое лицо. — Почему у меня твоя фамилия?
Я присела перед ним. Вытерла ему слёзы большим пальцем.
Дети задают самые простые вопросы. И самые сложные. А ответы на них — это всегда история длиною в жизнь.
— Потому что ты мой. Самый главный человек в моей жизни. И я хотела, чтобы это было не только у меня в сердце. Но и на бумаге. На всякий случай.
— А папа… он теперь не мой папа?
— Он твой папа. Он всегда будет твоим папой. Но… иногда взрослые так сильно ссорятся, что забывают о главном. И тогда бумаги напоминают им. Чтобы они не наделали глупостей.
Он кивнул, не совсем понимая. Обнял меня крепко.
— Я не хочу к нему. Он кричит.
— Ты не пойдёшь к нему, если не захочешь. Я обещаю.
Я вела его в ванную умываться. Голова гудела. Адреналин отступал, оставляя пустоту и лёгкую дрожь в коленях. Я сделала это. Сказала. Показала.
Но в глубине души я знала: это не победа. Это только начало нового раунда. Артур не сдастся. Он вернётся. С другим оружием.
И я была права.
На следующий день, в субботу, в десять утра раздался звонок в дверь. Не звонок. Настойчивый, продолжительный гудок. Я посмотрела в глазок. Артур. И с ним мужчина в деловом костюме. С портфелем.
Я открыла. Не до конца, на цепочке.
— Дина, это мой юрист, Сергей Викторович, — сказал Артур без предисловий. Его лицо было каменным. Вчерашний страх исчез, сменился холодной решимостью. — Мы хотим поговорить.
— Говорите.
— Либо вы нас впускаете, либо мы начинаем действовать через суд немедленно, с вызовом участкового для обеспечения явки ребёнка на психолого-педагогическую экспертизу, — сказал юрист ровным, бесцветным голосом. — У нас есть основания полагать, что вы настраиваете ребёнка против отца. Что является препятствием к общению.
Я вздохнула. Отцепила цепочку.
Они вошли. Юрист сел на стул, открыл портфель. Артур остался стоять у стены, скрестив руки. Матвей выглянул из своей комнаты. Я жестом попросила его оставаться там.
— Итак, — начал юрист, — моему доверителю стало известно о некоем документе. Свидетельстве о рождении. Мы хотели бы ознакомиться с оригиналом.
— Оригинал в банковской ячейке, — ответила я. — У вас есть заверенная копия.
— Нас интересует оригинал. Чтобы удостовериться в отсутствии подделки.
— Вы можете направить запрос в ЗАГС. Или подать иск об оспаривании отцовства. В рамках него суд затребует оригинал.
Он чуть улыбнулся. Как врач, которому пациент сам поставил диагноз.
— Гражданка Крылова, вы понимаете, что акт о рождении с записью «со слов матери» при живом отце, не лишённом родительских прав, может быть расценен как злоупотребление правом? Особенно если будет доказано, что отец не был уведомлен?
— Он был уведомлён, — сказала я. — Мы подавали заявление совместно. Он просто не пришёл в назначенный день поставить подпись. В ЗАГСе есть отметка о явке только одного родителя — матери. И его письменное заявление-согласие на регистрацию.
Артур дернулся.
— Какого чёрта? Я ничего не подписывал!
— Подписывал, — я не отводила глаз от юриста. — Когда мы подавали заявление на регистрацию брака. Там была графа о детях. Ты написал: «Согласен на регистрацию рождения ребёнка». И подписал. Это было единое заявление. На брак и на будущего ребёнка. Юридически это считается согласием.
Юрист медленно кивнул. Он это уже проверил. Чувствовалось.
— Однако, — продолжил он, — факт сокрытия фамилии отца при регистрации…
— Фамилия отца не скрывалась, — перебила я. — Она указана. В отчестве. Ребёнок записан как Матвей Андреевич. Андреевич — отчество, образованное от имени отца, Артура Андреевича. Фамилия — на усмотрение матери при отсутствии отца в момент регистрации. Закон это позволяет.
Иногда сила — не в крике. А в знании. В холодных, сухих параграфах, выученных наизусть за бессонные ночи.
Наступила пауза. Юрист что-то записал в блокнот.
— Вы юридическое образование имеете? — спросил он.
— Нет. Я швея. Но у меня было три года, чтобы изучить Семейный кодекс. Когда поняла, с кем живу.
Артур заскрежетал зубами.
— Сергей Викторович, хватит этой болтовни! Скажите ей, как оно будет!
Юрист поднял на него взгляд. Немного усталый.
— Артур Андреевич, ситуация нестандартная. Просто так отобрать ребёнка, если мать не лишена прав, не состоит на учёте, работает… Сложно. Фамилия… усложняет, но не решает. Суд будет учитывать интересы ребёнка. Его привязанность. Мнение.
— Какое ещё мнение? Ему девять!
— С десяти лет мнение ребёнка учитывается в суде в обязательном порядке. С восьми — может учитываться.
Артур замолчал, переваривая. Его план — прийти, напугать, забрать — дал трещину. Встретился с бюрократической стеной. И со мной, которая оказалась не испуганной женщиной, а противником, знающим местность.
— Чего вы хотите? — спросила я прямо.
— Мы хотим установить график общения, удобный отцу, — сказал юрист. — Без ваших ограничений. Выходные, праздники, каникулы. И… — он сделал паузу, — изменение фамилии ребёнка на фамилию отца. Добровольно. Во избежание длительных судебных разбирательств, которые травмируют психику мальчика.
Я посмотрела на Артура. Он смотрел на меня с ненавистью. И с чем-то ещё. С обидой. Да, именно так. Как будто я его предала. Украв у него что-то важное. Его право собственности.
— График может быть пересмотрен, — сказала я осторожно. — В сторону увеличения времени, если Артур будет соблюдать договорённости. Не опаздывать. Не отменять в последний момент. Не обсуждать при ребёнке наши конфликты. Что касается фамилии…
Я замолчала.
— Что? — бросил Артур.
— Я готова обсудить смену фамилии, — сказала я, и увидела, как в его глазах вспыхнула победа. Слишком рано. — При одном условии.
— Каком?
— Ты выплачиваешь мне половину стоимости квартиры. Рыночную. На сегодня. И мы меняем фамилию после того, как деньги поступят на мой счёт.
Молчание после моих слов было настолько густым, что его можно было резать ножом. Я только что изменила правила игры. С защиты перешла в нападение.
— Ты с ума сошла?! — взревел Артур. — Какая ещё половина? Квартира моя! Ипотека на мне!
— Квартира приобретена в браке. Я имею право на половину. Ты хочешь, чтобы у сына была твоя фамилия? Хочешь полноправно считать его своим? Плати. За символ. За право называть его «своим» не только на словах. По закону он и так твой. Но тебе мало закона. Тебе нужен знак. Вот он стоит — пять миллионов. Рыночная цена нашей «двушки» минус остаток ипотеки. Половина — 2.3 миллиона. Плати. И завтра же идём в ЗАГС.
Юрист смотрел на меня с неподдельным интересом. Как на редкий экземпляр.
— Это… шантаж, — прошипел Артур.
— Нет. Это сделка. Ты получаешь то, что для тебя важно. Я получаю то, что нужно мне. Стартовый капитал для новой жизни. Без тебя. Справедливо.
— Я не дам тебе ни копейки! Никогда!
— Тогда, — я пожала плечами, — Матвей останется Крыловым. И будет видеться с тобой по графику, утверждённому судом. Который, я уверена, не даст тебе больше, чем я предлагаю сейчас. Потому что суд увидит мальчика, который боится громких звуков. И отца, который приходит с юристом в субботу утром, пугая его.
Артур несколько секунд просто дышал. Потом резко развернулся.
— Всё. Хватит. Сергей Викторович, мы подаём в суд. На всё. На развод с её вины. На раздел. На определение места жительства. На смену фамилии. На лишение её родительских прав! Я её сломаю! Увидишь!
Он выбежал из квартиры. Юрист медленно встал, собрал бумаги.
— Гражданка Крылова, вы усложняете ситуацию, — сказал он без эмоций. — Мой клиент обладает ресурсами. И обидой. Это опасная смесь.
— А у меня есть время. И документы. И сын, который не хочет к нему ездить.
Он кивнул и ушёл.
Дверь закрылась. Я прислонилась к косяку. Ноги снова подкашивались. Я пошла на риск. На провокацию. Я знала, что он не заплатит. Его гордость, его скупость не позволят. Но теперь он будет бить по всем фронтам. Судами. Проверками. Давлением.
Нужен свой юрист. Хороший. Дорогой. У меня было 87 тысяч накопленных рублей. Отложенных по 5-7 тысяч в месяц из моей зарплаты швеи. На это не прожить и двух месяцев с ребёнком, если меня уволят. А Артур попробует через своих «связи» надавить на мою мастерскую.
Всё только начиналось.
Через неделю мне позвонила хозяйка ателье, Людмила Петровна.
— Дина, зайди, пожалуйста. Поговорить нужно.
Голос был напряжённый. Я шла с тяжёлым чувством. Война перекинулась на мою территорию. На мои шесть квадратных метров за швейной машинкой, где я была ценным сотрудником. Лучшая швея. Никогда не опаздывала. Всегда брала срочные заказы.
Людмила Петровна сидела в своём крошечном кабинете. Не смотрела в глаза.
— Дина, ты у меня лучшая. Ты знаешь.
— Что случилось?
— Ко мне приходил твой муж. Вернее, уже бывший, наверное. С каким-то человеком. Говорил… что у тебя не всё в порядке. С нервами. Что ты настраиваешь сына против него. Что могут быть проблемы. С проверками. Санстанцией, пожарными… — она вздохнула. — Ты же знаешь, у нас тут всё на грани. Лицензия, аренда… Одной проверки хватит.
— И вы меня увольняете? — спросила я ровно.
— Нет! Боже упаси! — она всплеснула руками. — Но… может, тебе взять отпуск? За свой счёт? Пока… пока ты не решишь свои проблемы? Чтобы сюда не лезли?
Отпуск за свой счёт. Без денег. Как раз когда предстоят суды и расходы на адвоката.
Иногда удар приходит не с той стороны, откуда ждёшь. Он приходит через слабое звено. Через чужой страх.
— Людмила Петровна, это давление. Шантаж. Если мы уступим, он будет и дальше так делать.
— Я знаю, детка, знаю, — она потёрла виски. — Но я не могу рисковать бизнесом. На мне пятеро работников. И их семьи. Пойми.
Я понимала. Она не была злодейкой. Она была заложницей. Как и я. Только её бизнес — её ребёнок.
— Хорошо, — сказала я. — Я возьму две недели. Но, Людмила Петровна, если я уйду, ваше ателье потеряет 40% выручки. Мои клиенты уйдут за мной. Подумайте об этом.
Она вздрогнула. Она знала, что это правда. Я была не просто швеёй. Я была лицом, гарантией качества. Ко мне шли по рекомендациям.
— Две недели, — повторила она, избегая моего взгляда. — Держись, Дина. Разберись с этим.
Я вышла на улицу. Был март. Пронизывающий ветер. У меня не было работы на две недели. А деньги нужны были сейчас.
Я села на лавочку у подъезда, достала телефон. Позвонила своей единственной подруге, Лере. Мы дружили со школы. Но последние годы, с моим замкнутым браком, общались редко.
— Лер, привет. Можно занять? Ненадолго.
— Динка, что случилось? — её голос сразу стал тревожным.
Я вкратце объяснила. Про фамилию. Про юриста мужа. Про ателье.
— Боже мой… Слушай, у меня есть пятьдесят тысяч. Свободных. Бери.
— Спасибо. Я отдам, как только…
— Не важно. Главное — что ты делаешь? У тебя есть адвокат?
— Нет. Ищу. Дорого.
— Подожди… У моего мужа был знакомый, он как раз семейными делами занимается. Не самый дорогой, но толковый. Дай я спрошу.
Через час она перезвонила.
— Его зовут Дмитрий Семёнович. Номер скину. Говорит, первая консультация — три тысячи. Дальше — посмотрим.
Три тысячи. Уже легче. Я записалась на завтра.
Вечером, пока Матвей смотрел мультики, я открыла ноутбук. Создала профиль на сайте фриланса для швей. Выложила портфолио. Указала, что готова брать срочные заказы на дому. Пошив, ремонт, переделка. Цены ниже рыночных. Главное — предоплата 50%.
Когда закрывают одну дверь, приходится искать окно. Даже если приходится протискиваться в него в одиночку.
Первые заказы пришли через два дня. Простая работа — подшить брюки, заменить молнию на куртке. Потом посложнее — сшить платье по выкройке из интернета. Я работала ночами, после того как Матвей засыпал. Швейная машинка гудела в тишине, как мой персональный моторчик борьбы.
Дмитрий Семёнович оказался мужчиной лет пятидесяти, с умными, усталыми глазами.
— Ситуация классическая, — сказал он, просматривая копии документов. — Муж с деньгами и связями пытается давить. Ваша главная козырная карта — это фамилия и то, что ребёнок старше восьми лет. И второе — ваша «чистота». Нет алкоголя, наркотиков, учётов. Работаете. Жильё есть. Суды такие дела не любят, но тянут долго. Он будет изматывать.
— Что делать?
— Контратака. Подаём встречный иск. Об определении места жительства ребёнка с матерью. Об установлении чёткого графика общения с отцом — не в его пользу, раз он злоупотребляет. И… о взыскании алиментов в твёрдой денежной сумме. Сейчас вы получаете четверть его официальной зарплаты электрика — это копейки. Он же получает «в конверте» в два раза больше. Нужно доказать его реальный доход. И требовать процент от него.
— Как доказать?
— Свидетели. Коллеги. Выписки по его счетам, если есть доступ. Или… провокация. Но это рискованно.
Он посмотрел на меня.
— Вы готовы на риск?
— Я уже рискнула, когда дала сыну свою фамилию.
Он улыбнулся.
— Тогда слушайте.
План был простым и опасным. Нужно было зафиксировать его реальные доходы. Дмитрий посоветовал попробовать «мирные переговоры» с диктофоном. Где я, как бы сдаваясь, попрошу его помочь деньгами, сославшись на потерю работы. В надежде, что он похвастается своими заработками или предложит «отступные» за смену фамилии.
Я боялась. Боялась снова видеть его. Слышать его голос. Но выбора не было.
Я позвонила. Он взял трубку после пятого гудка.
— Что?
— Артур, нам нужно поговорить. Мирно.
— О чём? О том, как ты меня обманула?
— Я готова уступить. По фамилии.
Пауза. Я слышала его дыхание.
— Говори.
— Я потеряла работу. Из-за тебя. Мне не на что жить с Матвеем. Если ты поможешь… финансово. Сейчас. Я подумаю о смене фамилии.
— Сколько? — его голос стал жадным, живым.
— Пятьсот тысяч. На обустройство. На новую квартиру.
Он рассмеялся.
— Пятьсот? Дина, ты сбрендила? У меня таких денег нет!
— Я знаю, что у тебя есть. Ты в прошлом месяце новую машину взял. В кредит, но взнос сто тысяч сделал. И в командировку в Сочи ездил. За счёт фирмы, но суточные большие. У тебя деньги есть. Ты просто не хочешь делиться.
— Умная стала, — процедил он. — Следишь за мной?
— Я просто хочу выжить. Дай пятьсот тысяч. И мы решим вопрос с фамилией. Через месяц. После того как я найду жильё.
Он помолчал. Я слышала, как он что-то шепчет. Вероятно, рядом была его новая подруга. Та самая «тётя Оля».
— Двести, — резко сказал он. — И ты завтра же идёшь в ЗАГС писать заявление.
— Двести не хватит даже на аренду на год. Четыреста.
— Триста. И всё. Больше ни копейки.
— И график? Без твоих самодурств?
— График будет мой. Выходные у меня. И половина каникул.
Я сделала вид, что сомневаюсь.
— Хорошо. Триста. Но сначала деньги. Потом ЗАГС.
— Сначала ЗАГС. Потом деньги.
— Нет. Ты меня уже обманывал. Словами. Сначала деньги.
Он выругался. Потом сказал:
— Ладно. Завтра. Встретимся у банка. В два. Ты — с документами на ребёнка. Я — с деньгами. Одновременно обменяемся. И сразу в ЗАГС.
— Договорились.
Я положила трубку. Руки дрожали. В кармане куртки жужжал включённый диктофон на телефоне. Всё записано.
Доверие — это первое, что умирает в войне. И последнее, что пытаются использовать как оружие.
Я отправила запись Дмитрию Семёновичу. Он позвонил через полчаса.
— Хорошо. Но мало. Нужно, чтобы он прямо сказал про свои доходы. «У меня триста тысяч свободных». Или «я зарабатываю столько-то». Суд может не принять эту запись как доказательство его реальных доходов, но для начала хватит. Для встречного иска о твёрдой сумме алиментов.
На следующий день в два я стояла у банка. С папкой документов. Артур подъехал на своей новой иномарке. Вышел. Без юриста. Один. В руке — конверт.
— Где документы?
— Где деньги?
Он сунул мне конверт. Я заглянула внутрь. Пачки пятитысячных купюр. Триста тысяч. Наличными. Чтобы не было следа.
Я отдала ему папку. С копиями. Оригиналы остались дома.
— Идём, — сказал он.
— Подожди. Мне нужно убедиться, что все деньги здесь.
— Что, опять не веришь? — он зло усмехнулся.
— Последние три года — нет.
Пока я пересчитывала деньги на ветру, он стоял рядом и говорил. Злой, раздражённый.
— Наслаждайся. Эти деньги я за месяц зарабатываю. А ты, швея, за год не получишь. И после этого ещё претендуешь на мою фамилию для сына? Смешно.
Я подняла на него взгляд. Сердце заколотилось. Скажи ещё. Скажи цифру.
— На мою зарплату мы с Матвеем проживём. А на твою трёхсоттысячную зарплату — тем более. Если ты, конечно, платишь алименты с неё.
— Алименты? Да я скорее сдохну, чем буду тебе деньги платить! У меня свои расходы! Оля ждёт ребёнка! Ей квартира нужна!
Я замерла. Информация обрушилась как ушат ледяной воды. Оля. Беременна. От него.
Он понял, что ляпнул лишнее. Его лицо исказилось.
— Ты… специально вытягиваешь? — прошипел он.
Я молча положила деньги в сумку. Закрыла её.
— ЗАГС закрывается через час, — сказала я. — Успеваем.
Но я не собиралась идти в ЗАГС. У меня был другой план. Теперь у меня были деньги на хорошего адвоката. И информация. Сильнейший козырь. У Артура скоро будет новый ребёнок. И новые расходы. Суд это учтёт при назначении алиментов на первого. И… его новая семья — аргумент против того, чтобы забирать Матвея к себе. Где ему будет не до сына от прошлого брака.
Мы дошли до дверей ЗАГСа. Я остановилась.
— Я передумала.
Он обернулся. Медленно. Его глаза стали стеклянными.
— Что?
— Я не буду менять фамилию. Спасибо за деньги. Они очень кстати.
Секунда тишины. Потом он двинулся на меня. Я отшатнулась. Он схватил меня за предплечье. Больно.
— Ты… ты тварь! Ты всё спланировала!
— Отпусти.
— Отдам деньги!
— Попробуй отнять — вызову полицию. При свидетелях. С конвертом, на котором твои отпечатки. И с записью, где ты говоришь о своих доходах и о беременности любовницы.
Он разжал пальцы. Отступил. Смотрел на меня с таким бешенством, что, казалось, воздух вокруг него дрожал.
— Я уничтожу тебя.
— Ты уже пытаешься. Но, видимо, у тебя плохо получается.
Я развернулась и пошла прочь. Быстро. Не оглядываясь. Через два квартала меня начало трясти. Я зашла в подъезд первого попавшегося дома, прислонилась к холодной стене и глубоко дышала.
Я выиграла этот раунд. Получила деньги и информацию. Но я также подожгла последний мост. Теперь это была война на уничтожение. И у него было больше ресурсов.
Деньги я отдала Дмитрию Семёновичу в качестве аванса. Он подал встречный иск: об определении места жительства Матвея со мной, об установлении графика встреч с отцом раз в две недели на субботу с 10 до 20, и о взыскании алиментов в твёрдой сумме — 25 тысяч рублей в месяц. Основание — доказанный уровень доходов ответчика.
Артур, в свою очередь, подал иск об оспаривании отцовства (парадоксально, но так он хотел сначала аннулировать запись «со слов матери», а потом установить отцовство уже с своей фамилией), об определении места жительства ребёнка с ним и о лишении меня родительских прав за «злостное уклонение от исполнения решений суда» и «сокрытие ребёнка».
Началась бумажная война. Заседания назначались и переносились. Требовались справки, характеристики, заключения психологов.
Меня и Матвея вызвали на психолого-педагогическую экспертизу. Отдельно. Ему задавали вопросы:
— Ты любишь папу?
— Хочешь с ним жить?
— Почему не хочешь ездить на рыбалку?
Матвей, посмотрев перед этим мультик про храбрых рыцарей, сказал чётко:
— Люблю. Но жить не хочу. Потому что папа кричит. И говорит плохие слова про маму. А мама не говорит плохих слов про папу.
Мне эксперты задавали другие вопросы. О моих методах воспитания. О доходах. О планах. Я говорила правду. Что шью на дому. Что наша квартира в ипотеке, но я плачу свою часть. Что у меня есть планы пойти на курсы кройки и шитья, чтобы повысить квалификацию.
Потом экспертизу проходил Артур. Судя по его лицу после выхода, всё прошло не так гладко. Вероятно, его спросили о новой семье, о беременности, о том, сколько времени он готов уделять сыну.
Первое заседание по определению места жительства было назначено через два месяца. В мае.
А пока я работала. Моя «домашняя» мастерская набрала обороты. Клиентов становилось больше. Я взяла первую ученицу — девочку-студентку, которая помогала с простой работой за небольшие деньги. У меня появился небольшой, но стабильный доход. Почти как в ателье.
Людмила Петровна позвонила через месяц.
— Дина, возвращайся. Эти… больше не приходили. И клиенты спрашивают.
Я вернулась. Но уже на других условиях. На полставки. Чтобы оставалось время на заказы дома и на суды. Она согласилась.
Жизнь вошла в новое, напряжённое русло. Я была постоянно уставшей. Но впервые за много лет — свободной. Не надо было ждать, когда Артур придёт домой. Не надо было гасить его настроение. Не надо было ловить взгляды на своём теле. Я была просто собой. Матерью и швеёй.
Однажды, в конце апреля, раздался звонок от незнакомого номера.
— Алло, Дина? Здравствуйте. Меня зовут Оля. Мы… не знакомы. Но я беременна от Артура.
Голос был молодой, взволнованный.
Иногда в твою войну стучится чужое перемирие. Или чья-то ещё война.
Я молчала, переваривая.
— Я знаю, что вы в судах. И… я хочу поговорить. Не как враги. Как женщины.
Мы встретились в тихом кафе. Оля оказалась девушкой лет двадцати пяти. Миловидной. С большими, испуганными глазами. И с небольшим, но уже заметным животиком.
— Я не хочу вмешиваться, — начала она, крутя стакан с чаем. — Но… Артур говорит, что вы хотите отобрать у него всё. И сына, и деньги. И что из-за вас у нас не будет нормальной жизни.
— Что вы хотите услышать, Оля? — спросила я мягко.
— Правду. Он говорит, что вы… ненормальная. Что мстите. Что специально дали сыну свою фамилию, чтобы сделать ему больно. Это правда?
Я вздохнула.
— Я дала ему свою фамилию, потому что боялась, что однажды Артур использует сына как оружие против меня. Чтобы сделать больно. И я оказалась права. Он пытается отобрать Матвея не потому, что любит его. А потому, что хочет меня наказать. А насчёт денег… я требую только то, что положено по закону. Алименты. И свою половину квартиры. Если вы собираетесь с ним жить в ней — будьте готовы, что суд обяжет его выплатить мне компенсацию. Или продать квартиру.
Оля побледнела.
— Он сказал, что квартира его. Что вы на неё не имеете прав.
— Квартира куплена в браке. Наши общие деньги и его ипотека. Я имею право на половину. Это закон.
Она молчала. Потом спросила тихо:
— Он… он всегда такой? Контролирующий? Ревнивый? Говорит, что все женщины — стервы, а ты должна быть благодарна, что он с тобой?
Я посмотрела на её живот. На её молодое, наивное лицо. Она была я. Восемь лет назад.
— Оля, я не буду говорить плохо о нём. Вы сами всё увидите. Но один совет дам. Оформите всё на себя. Квартиру, если будете покупать. Свою фамилию ребёнку, если не будете уверены на 100%. И всегда имейте свою подушку безопасности. Деньги, которые он не знает. Просто на всякий случай.
Она смотрела на меня, и в её глазах читалось смятение. Она пришла за подтверждением, что я — ведьма. А нашла… сочувствие.
— Он вас бьёт? — вдруг спросила она.
— Нет. Не бил. Только словами. Но слова иногда оставляют синяки на душе. Которые не видны.
Она кивнула. Потом достала из сумки конверт.
— Вот. Это распечатка его переводов за последний год. С его «серой» карты. Он дал мне её, чтобы я покупала что-то для ребёнка. Я… сделала копию выписок. Может, пригодится в суде. Чтобы доказать его реальные доходы.
Я взяла конверт. Он был тяжёлым. Не физически.
— Зачем? — спросила я.
— Потому что я тоже хочу защитить своего ребёнка. Пока не поздно. И если он так поступил с вами… то и со мной может. Я хочу, чтобы он платил алименты вашему сыну. Чтобы у него было меньше денег… на контроль надо мной. — Она встала. — Извините, если что не так. И… удачи вам.
Она ушла. Я сидела одна с конвертом. В нём была победа в суде. И горькое доказательство того, что история повторяется. Только с новой актрисой.
Я передала выписки Дмитрию Семёновичу. Он просвистел.
— Теперь у нас есть железные доказательства. Его реальный доход — около 280 тысяч в месяц. Суд назначит твёрдые алименты от этой суммы. И плюс долг за три месяца, что он платил по минимуму.
Сила женщины не в том, чтобы сражаться в одиночку. А в том, чтобы однажды протянуть руку другой, стоящей на краю той же пропасти.
Суд был назначен на 15 мая. Я надела своё лучшее платье — сшитое мной же. Синее, строгое. Матвей остался с Лерой.
В зале суда — Артур с новым юристом (Сергей Викторович, видимо, отказался от дела), я с Дмитрием Семёновичем. И… Оля. Она сидела в конце зала, скромно, опустив глаза.
Судья — женщина лет пятидесяти, с внимательным, усталым лицом.
Выслушали стороны. Мой адвокат предъявил доказательства доходов ответчика. Выписки. Запись разговора. Артур пытался отрицать, говорил, что это подлог. Но когда судья спросила о происхождении средств на покупку автомобиля и поездку в Сочи, он запутался.
Потом зачитали заключение психолого-педагогической экспертизы. Эксперты рекомендовали оставить ребёнка с матерью, как с более стабильным и эмоционально близким родителем. Отметили, что ребёнок выражает чёткое нежелание менять место жительства и боится конфликтных ситуаций с отцом. Отцу рекомендовали пройти курсы по детской психологии.
Артур сидел, сжав кулаки. Его лицо было багровым.
Когда судья спросила, есть ли у сторон предложения по графику общения, мой адвокат озвучил наш вариант: два раза в месяц по субботам. Артур потребовал каждые выходные и половину каникул.
— Учитывая заключение экспертизы о наличии у ребёнка страха перед конфликтным поведением отца, — сказала судья, — суд считает возможным установить график: первая и третья суббота месяца с 10:00 до 20:00. Место встречи — по месту жительства матери, либо в общественных местах. Выезд за город — только с письменного согласия матери. Летние каникулы — две недели по согласованию с матерью.
Артур вскочил.
— Это несправедливо! Я его отец!
— Отец, чьё поведение привело к тому, что ребёнок вас боится, — холодно заметила судья. — Суд руководствуется интересами ребёнка.
Потом перешли к алиментам. На основании представленных доказательств о доходах, суд назначил твёрдую сумму — 35 тысяч рублей в месяц. Плюс задолженность за три месяца — 75 тысяч.
Артур был в ярости. Но сделать ничего не мог.
И, наконец, вопрос о месте жительства. Судья, изучив материалы, вынесла решение: оставить Матвея Андреевича Крылова проживать с матерью, Диной Сергеевной Крыловой. В удовлетворении иска отца об определении места жительства с ним — отказать.
По иску об оспаривании отцовства — отказать, так как ответчик фактически признаёт отцовство, требуя прав на ребёнка.
Артур проиграл. По всем фронтам.
Когда судья удалилась для подписания решения, он подошёл ко мне. Его глаза были полы ненависти.
— Ты довольна? Ты отобрала у меня сына.
— Я его не отбирала. Ты сам оттолкнул его. Криком. Унижением. Желанием владеть, а не любить. Фамилия тут ни при чём.
— Я подам апелляцию!
— Подавай. У тебя есть право.
Он посмотрел на Олю, которая робко подошла.
— Ты… ты с ней общаешься? — он смотрел на неё с таким предательством, что она попятилась.
— Мы просто поговорили, — тихо сказала она.
— Вон отсюда! — зарычал он на неё. — Иди к своей новой подружке!
Оля расплакалась и выбежала из зала. Я посмотрела на Артура. На этого человека, с которым прожила восемь лет. И впервые не увидела в нём монстра. Увидела испуганного, злого мальчика, который не понимает, почему мир не крутится вокруг него.
— Прощай, Артур, — сказала я тихо и пошла к выходу.
На улице было солнечно. Я сделала глубокий вдох. Первый за много месяцев.
Дмитрий Семёнович пожал мне руку.
— Поздравляю. Хорошая работа. Но будьте готовы, он может ещё пакостить. Через исполнительную службу, например, задерживать алименты.
— Я готова.
Я шла домой. К Матвею. К своей швейной машинке. К жизни, которая была теперь только моей. Трудной, но честной.
Через неделю я получила исполнительный лист. Отнесла его приставам. Первый платёж в 35 тысяч Артур «забыл» перевести. Приставы насчитали пеню. Он заплатил на второй день после звонка от судебного пристава.
Я открыла накопительный счёт. Половину алиментов откладывала. На обучение. На будущее Матвея. На чёрный день, которого, я надеялась, уже не будет.
Однажды вечером, когда я шила свадебное платье для невесты, Матвей подошёл ко мне.
— Мам?
— Да, сынок?
— А если у папы будет ещё один ребёнок… он его тоже будет забирать?
Я отложила работу. Посадила его рядом.
— Не знаю. Но знаю, что ты у меня один. Самый главный. И никому не отдам. Никогда.
Он обнял меня.
— А я не хочу менять фамилию. Я Крылов. Как ты.
— Хорошо. Так и останемся. Крыловы.
Он побежал смотреть мультики. А я села за машинку. И поняла, что больше не шью от безысходности. Я шла от избытка. От желания создавать красоту. От уверенности, что каждый стежок — это ещё один шаг в нашу с сыном новую жизнь.
Фамилия в свидетельстве о рождении — это не просто буквы. Это граница. Которую я провела не между отцом и сыном. А между прошлым и будущим. Между болью и свободой. И на этой границе мы с Матвеем построили свой маленький, но крепкий мир.
А Артур… Говорят, он женился на Оле. У них родилась дочь. Он, по слухам, пытался дать ей свою фамилию. Но Оля, как мне рассказала Лера со слов общей знакомой, настояла на своей. Материнской.
Истории имеют обыкновение повторяться. Но иногда — с другим финалом.
Я закрыла последнюю строчку на подоле платья. Идеально.
Завтра — новый заказ. Новая жизнь. Своя.
