В городской библиотеке №12 воздух был такой густой от книжной пыли, что его можно было нарезать ломтиками. Лиза, аспирантка с незаконченным диссертационным исследованием и опасно расстегнутой верхней пуговицей блузки, забрела в секцию «Забытые авторы XIX века». Это была зона литературного забвения: здесь книги десятилетиями лежали в полной темноте, связанные бечевкой, как пленники в подвале.
Она потянулась за пухлым томом Михаила Загоскина.
– Осторожнее, он может внезапно… открыться, – раздался за спиной хриплый шепот.
Лиза вздрогнула и чуть не выронила «Юрия Милославского». Над ней стоял Марк – местный книжный червь, чьи очки были настолько толстыми, что в них можно было разглядеть опечатки в изданиях 1830-х годов.
– Вы только посмотрите на этого Загоскина, – Марк поднял книгу и медленно обдул ее от пыли. Лиза закашлялась, а Марк продолжал томно: – Когда-то его вожделели все. Пушкин лично одобрял его… охваты. Его читали запоем, до дрожи в коленях, им заменяли учебники истории, а теперь он просто лежит здесь и ждет, когда чьи-то нежные руки снимут с него этот серый налет равнодушия.
Лиза почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она перевела взгляд на полку выше.
– А Семен Надсон? – прошептала она, краснея. – Говорят, в конце девятнадцатого века гимназистки падали от его стихов в такие глубокие обмороки, что их не могли привести в чувство даже нашатырем. Его тиражи были такими… неприлично большими для поэта.
Марк подошел ближе. Между ними было всего пять сантиметров и один крайне неуместный томик Николая Помяловского.
– Надсон – это лишь прелюдия, – выдохнул Марк, и его дыхание пахло сушками и старым пергаментом. – А как насчет Григоровича? Вы читали его «Антона-Горемыку»? Это же чистый социальный реализм: страдания, крепостное право и никакой надежды на взаимность от судьбы. Именно так, как мы любим в этой стране – чтобы почитать и еще три дня не хотеть улыбаться.
Лиза почувствовала, что ее библиографический зуд достиг пика. Она схватила с полки Всеволода Крестовского.
– А «Петербургские трущобы»? – воскликнула она. – В свое время это был такой скандал! Почти тысяча страниц порока, нищеты и дворянских интриг. Его читали под одеялом, при свечах, замирая от каждого шороха! А сегодня его не берет в руки никто, кроме нас – истинных ценителей архивного сладострастия духа.
– О, да, – Марк прижал Лизу к стеллажу, случайно задев локтем полное собрание сочинений Писемского. – Писемский… он был таким натуралистом, что описывал даже то, как потеют ладони у чиновников. Мы с вами – последние романтики. Мы прикасаемся к тем, кого даже нейросети начинают путать между собой.
Лиза судорожно вздохнула, прижимая к груди Гарина-Михайловского.
– Возьмите меня… – прошептала она.
– Что? – Марк поправил очки.
– Возьмите меня в абонемент! Мы оформим их всех! И Загоскина, и Надсона, и даже того парня, который написал про «Гуттаперчевого мальчика»!
– Вы имеете в виду Григоровича? – Марк жадно схватил формуляр. – Это будет… долгое, вдумчивое чтение. Мы будем медленно перелистывать страницы, пока не дойдем до примечаний мелким шрифтом.
Они бросились к стойке регистрации. Старая библиотекарша, чья кожа была цветом как титульный лист первого издания «Слова о полку Игореве», посмотрела на стопку книг.
– Загоскин? Помяловский? Апухтин? – она подозрительно прищурилась. – Смотрите-ка, нашли сокровища... В девятнадцатом веке за любой из этих томиков могли и на дуэль вызвать, а вы их в одну сумку с кефиром пихаете. Идите уже, читатели-некрофилы. Только корешки не погните – этим мужчинам и так от истории досталось.
Лиза и Марк выбежали в холодный вечер января. В их сумках томились те, кто когда-то был рок-звездами литературы, а теперь надеялся хотя бы на то, что их не выбросят на буккроссинг в парке под дождь. Жажда знаний была велика, а старые книги пахли так обольстительно, что сопротивляться им было выше человеческих сил.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь на канал, дорогие читатели, и ожидайте наших новых романтических и юмористических рассказов!