— Игорь, ты посмотри на этот позор! Ты серьезно думал, что я, твоя мать, полечу в этой консервной банке? — голос Тамары Павловны звучал не вопросительно, а утвердительно-брезгливо, словно она обнаружила в своем утреннем кофе таракана.
Игорь тяжело привалился плечом к дверному косяку. Он еще даже не успел разуться. Тяжелые рабочие ботинки, покрытые белым слоем цементной пыли, казались свинцовыми. Куртка, пропитанная запахом бензина, дешевого растворимого кофе и бесконечной усталости, тянула к земле. Двенадцать часов на объекте, где заказчик вынимал душу за каждый миллиметр плитки, потом полтора часа в глухой пробке, и вот он наконец дома. В своей «тихой гавани».
— Привет, мам. Привет, Настюш, — выдохнул он, чувствуя, как пульсирует жилка на виске. — Я тоже рад всех видеть. Что случилось?
— Не паясничай, тебе не идет, — Тамара Павловна даже не повернула головы в его сторону.
Она сидела на бежевом диване в гостиной, по-царски поджав под себя ноги. На ней был шелковый халат цвета «пыльной розы», который она затребовала купить на прошлой неделе — якобы у неё «аллергия на синтетику». Перед ней на журнальном столике стояла кольцевая лампа, свет которой отражался в её глазах двумя хищными белыми кругами. Свекровь яростно тыкала ухоженным пальцем с дорогим маникюром в экран планшета.
Настя, жена Игоря, сидела в углу кресла, сжавшись в комок. Она выглядела бледной и испуганной, как нашкодивший котенок, хотя в этом доме шкодило только одно существо — и это была не она.
— Я открыла бронь, которую ты мне скинул. Игорь, это эконом! — Тамара Павловна произнесла последнее слово так, будто это был диагноз страшной, неизлечимой болезни. — Там колени упираются в уши. Там кормят разогретым пластиком. Я не могу так лететь. У меня ноги отекут, вены вылезут! Как я буду выглядеть на пляже в первый день? Как варикозная старуха? Я, между прочим, еще молодая женщина!
Игорь стянул ботинки, стараясь не наступить на разбросанные по прихожей пакеты из брендовых магазинов. Очередной рейд мамы по торговым центрам. Очередная «терапия от стресса», оплаченная его кредитной картой. Он прошел в комнату, чувствуя, как голод скручивает желудок в тугой узел.
На кухне было темно. Ни запаха ужина, ни намека на уют. На столе сиротливо стояла чашка с недопитым чаем.
— Мам, путевка стоит триста тысяч, — спокойно, стараясь гасить поднимающееся раздражение, сказал Игорь. — Это хорошие билеты. Регулярный рейс, надежная авиакомпания. Мы летим не на частном джете шейха, мы летим в отпуск, на который я откладывал полгода, урезая нас с Настей во всем.
— Триста тысяч — это копейки для нормального отдыха уважающей себя женщины! — взвизгнула Тамара Павловна, наконец соизволив посмотреть на сына. Ее лицо было идеально загримировано, ни одной морщинки, словно маска вечной молодости. — Вон, Галина Петровна с сыном летят «Эмирейтс», в бизнесе! У них отдельная каюта, душ в самолете и обслуживание по высшему разряду. А я? Что я выложу в статус? Спинку кресла впереди сидящего потного мужика? Ты хочешь опозорить мать перед подписчиками?
Игорь прошел мимо нее на кухню, открыл холодильник. Пустота. На полке грустно лежала половинка луковицы и пакет кефира. В раковине горой возвышалась посуда — тарелки с засохшими остатками доставки, бокалы с мутными разводами.
— Настя, а почему не приготовлено ничего? — тихо спросил он, не оборачиваясь.
Настя вздрогнула и открыла рот, но свекровь её опередила:
— Не трогай девочку! Я ей запретила греметь кастрюлями, у меня мигрень! И вообще, ты мог бы заказать еду. Вечно ты делаешь из еды культ, как твой покойный папаша. Тот тоже всё о борщах мечтал.
Тамара Павловна фыркнула и снова погрузилась в изучение планшета.
— Не переводи тему, сынок. Я отменила твою позорную бронь.
Игорь замер. Банка кефира чуть не выскользнула из его ослабевших пальцев. Тишина, повисшая в квартире, стала плотной, вязкой и удушающей. Он медленно закрыл холодильник, вернулся в гостиную и встал перед телевизором, загораживая матери обзор на её собственное отражение в черном экране.
— Что ты сделала? — переспросил он очень тихо, голосом, от которого у Насти по спине побежал холодок.
— Отменила, — мать раздраженно цокнула языком, не поднимая глаз. — Не нависай надо мной, ты пыльный, испачкаешь халат. Я нашла другие билеты. Бизнес-класс. Доплата всего двести пятьдесят тысяч. Это немного, Игорек. Зато какой сервис! Я уже всем подругам в чате написала, что мы летим красиво.
— Двести пятьдесят тысяч? — Игорь усмехнулся, и эта усмешка больше напоминала гримасу боли. — Мама, ты в своем уме? Я неделю назад закрыл кредит за твой ремонт, который ты затеяла «для души». Я выгреб все подчистую. У нас на картах сейчас ровно столько, чтобы прожить в этом отеле и не умереть с голоду. Откуда я возьму двести пятьдесят тысяч?
— Ну возьми кредит! — она пожала плечами, словно предлагала купить батон хлеба. — Или займи у кого-нибудь. У тебя же есть партнеры, друзья. Господи, Игорь, почему я должна решать твои мужские проблемы? Ты мужчина или кто? Я хочу отдохнуть нормально. Я устала! Я тебя растила, ночей не спала, лучшие годы на тебя положила! Неужели я не заслужила один раз в жизни полететь как человек?
— Устала? — переспросил он, чувствуя, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает закипать темная, горячая волна гнева. — От чего ты устала, мама? Ты не работаешь уже пятнадцать лет. Ты живешь с нами. Мы оплачиваем всё — твою коммуналку, твою еду, твои бесконечные хотелки, салоны, массажи.
— Быть красивой женщиной в моем возрасте — это тяжелый труд! — она вскочила с дивана, и халат распахнулся, открывая вид на дорогие шелковые брюки. Но Игоря это не тронуло. Сейчас он видел перед собой не мать, а чужого, хищного человека. — Ты думаешь, это всё само делается? Маникюр, укладка, фитнес, косметолог? Я делаю это для тебя! Чтобы тебе не стыдно было с матерью выйти в люди! А ты... Ты меня позоришь!
Она подошла к нему вплотную, обдав облаком тяжелых, сладких духов, и ткнула острым ногтем ему в грудь, прямо в грязную рабочую куртку.
— Мне стыдно, Игорь! — прошипела она ему в лицо. — Мне стыдно перед Галиной Петровной! Они спрашивают, каким рейсом мы, твоя семья, летим, а я вру! Я вынуждена врать, потому что мой сын — жмот и неудачник! Она смеется надо мной, понимаешь? Она говорит: «Тамара, ну, надеюсь, хоть отель у вас пять звезд, или тоже в хостеле жить будете?». Ты опускаешь меня на дно своим нищебродством!
Игорь смотрел на нее и чувствовал, как что-то огромное и важное, что держало его сыновний долг все эти годы, с треском ломается. Как несущая балка под прогнившей крышей старого дома. Стыдно. Ей стыдно.
Он перевел взгляд на Настю. Жена сидела, закрыв лицо руками, и плечи её беззвучно тряслись. Она молчала. Как всегда. Она боялась свекровь до дрожи. Боялась её ядовитых замечаний, её критики, её вечного недовольства. «Не так сидишь, не так свистишь, не так моего сына кормишь».
— Значит, бизнес-класс? — переспросил Игорь. — Чтобы перед Галиной Петровной не стыдно было?
— Именно! — торжествующе кивнула Тамара Павловна, решив, что продавила сына. — И не спорь. Я уже нажала «забронировать». Тебе осталось только оплатить. Срок брони — два часа. Так что поторопись, сынок. Иди звони друзьям, в банк, куда хочешь. Мне всё равно, где ты возьмешь деньги. Это твоя обязанность — обеспечить матери комфорт.
Игорь медленно отвел её руку от своей груди. Его пальцы, грубые, в мозолях и ссадинах от работы, сжали её тонкое запястье. Не больно, но достаточно крепко, чтобы она замолчала и испуганно округлила глаза.
— Комфорт, говоришь? — начал он, и голос его зазвучал низко, рокочуще, заполняя собой все пространство комнаты. — Хочешь на Мальдивы, потому что устала лежать?! Ты здесь палец о палец не ударила!
Он отпустил её руку и сделал шаг вперед, заставляя мать попятиться к гардеробной.
— Я закрыл твой кредит, сделал ремонт в твоей квартире, которую ты сдаешь и деньги забираешь себе, живя при этом у нас! А ты даже суп сварить не можешь, когда Настя болеет? — повысил он голос. Это был уже не просто упрек, это был прорыв плотины. — Я жру сухомятку, хожу в куртке, которой три года, чтобы ты могла колоть свои ботоксы и пилить ноготочки!
— Не ори на мать! — визгнула Тамара Павловна, упираясь спиной в белую дверь гардеробной. — Как ты смеешь?! Я ночей не спала! Я тебя выкормила! Это твоя благодарность?! Настя, скажи ему! Почему ты молчишь, овца?! Это ты его настроила!
Настя вжалась в кресло еще сильнее, словно хотела слиться с обивкой.
— Не смей трогать Настю! — рявкнул Игорь. — Она пашет на двух работах, чтобы мы могли ипотеку платить, пока ты свои сериалы смотришь! Ты хотела бизнес-класс? Ты хотела красиво? Сейчас я устрою тебе красиво.
Его взгляд упал на приоткрытую дверь гардеробной, откуда виднелись ряды плотно висящих вешалок. Норковые шубы, кашемировые пальто, платья с бирками, которые мать надевала один раз для фото. Всё то, во что он конвертировал свою жизнь, своё здоровье и своё время.
— Ты права, мама, — сказал он вдруг совершенно спокойно, и от этого ледяного спокойствия у Тамары Павловны по спине побежали мурашки размером с кулак. — Эконом-класс — это не для тебя. Тебе нужен особый, индивидуальный рейс.
Он решительно шагнул к гардеробной, распахнул обе створки дверей так, что они ударились о стены, и включил там свет. Перед ним был храм потребления. Храм, которому она служила, и на алтарь которого он, как послушный агнец, клал свою жизнь.
— Что ты делаешь? — прошептала мать, сползая по стене. — Игорь, не сходи с ума... У тебя давление...
Но он уже не слушал.
Игорь распахнул створку окна с такой силой, что пластиковая рама жалобно хрустнула. В душную, пропитанную сладкими ароматами «дольче виты» квартиру ворвался холодный, сырой октябрьский ветер. Он принес с собой запах выхлопных газов, мокрого асфальта и реальности — того самого мира, от которого Тамара Павловна так тщательно пряталась за его спиной.
— Закрой окно! Сквозняк! Я простужусь! — взвизгнула она, пытаясь загородить собой проход к вешалкам.
Игорь даже не посмотрел на нее. Он протянул руку к ближайшей штанге и сгреб в охапку всё, до чего смог дотянуться. Пластиковые плечики застучали друг о друга, издавая сухой, костяной звук. В его кулаке оказались зажаты шелка, бархат, тончайшая шерсть — месяцы его каторжного труда на стройке.
— Ты хотела лететь, мама? — спросил он, глядя в темноту улицы, где в свете фонарей моросил мелкий, противный дождь. — Ну так лети. Первый пошел!
Он размахнулся и швырнул охапку одежды в проем. Ветер подхватил легкие ткани. Брендовые платья, раздуваясь как парашюты, закружились в воздухе и начали медленно опускаться вниз, в грязную осеннюю жижу двора.
— Нет! Нет! Ты что творишь?! — Тамара Павловна застыла на секунду, парализованная ужасом, не веря своим глазам. — Это же «Версаче»! Это оригинал! Игорь, стой!
Она бросилась к нему, вцепилась наманикюренными когтями в его руку, пытаясь оттащить от окна. Но Игорь стоял непоколебимо, как скала.
— Не мешай посадке, — процедил он сквозь зубы. — У нас плотный график вылетов. Твой бизнес-класс отправляется.
Он схватил следующую партию. На этот раз под руку попались осенние пальто и тренчи. Вниз полетел бежевый кашемир, за который он отдал всю свою премию два года назад, оставив жену без зимних сапог.
— Ты больной! Ты психический! — мать билась в истерике, прыгая вокруг него. Она пыталась хватать вещи, вырывать их у него из рук, но успевала спасти лишь пустые вешалки. — Я полицию вызову! Я тебя в психушку сдам! Это мое имущество!
— Имущество? — Игорь резко повернулся к ней, и в его руках оказалась ее главная гордость — белоснежная норковая шуба. Та самая, ради которой они с Настей три месяца ели макароны, чтобы у «мамочки» была обновка к сезону. — Это не имущество. Это твоя совесть, мама. Точнее, её отсутствие.
— Не трогай шубу! — заорала она нечеловеческим голосом, падая на колени и хватая подол меха. — Умоляю! Игорек, сыночек, пожалуйста! Я всё поняла! Я полечу экономом! Я вообще никуда не полечу! Только не шубу! Она же триста тысяч стоит!
Её лицо перекосилось, тушь потекла черными ручьями по идеальному тону. Она рыдала не о сыне, которого довела до ручки. Она рыдала о куске мертвой шерсти. Это зрелище окончательно добило в Игоре остатки жалости.
— Поздно, — отрезал он. — Регистрация закончена.
Он рванул шубу на себя, вырывая её из слабых пальцев матери, и с силой вышвырнул в окно. Тяжелый мех, намокая под дождем, камнем рухнул вниз, прямо в лужу у подъезда.
— Лети на Мальдивы! — крикнул Игорь в открытое окно. — Вон твой самолет!
— Настя! Сделай же что-нибудь! Он сошел с ума! — взвыла Тамара Павловна, обращаясь к невестке, которую пять минут назад мешала с грязью.
Настя медленно встала с кресла. Она подошла к окну, встала рядом с мужем. Тамара Павловна с надеждой посмотрела на нее — неужели заступится? Женская солидарность?
Настя молча подошла к тумбочке, взяла шкатулку с драгоценностями свекрови — те самые кольца и браслеты, которые покупались на всякие «годовщины» и «просто так», пока Настя ходила в бижутерии.
— Настя, нет... — прошептала свекровь.
Настя перевернула шкатулку над подоконником. Золото и камни посыпались вниз сверкающим дождем, исчезая в мокрой траве газона.
— Счастливого пути, Тамара Павловна, — тихо сказала Настя. Впервые за годы брака её голос звучал твердо.
Игорь посмотрел на жену с удивлением и восхищением. Впервые он увидел в ней не тушующегося ребенка, а женщину, готовую защищать свою семью.
— А теперь, мама, — Игорь повернулся к рыдающей на полу матери, — самое главное. Багаж.
Он шагнул к углу гардеробной, где стоял её любимый чемодан — огромный, с монограммами.
— Нет... Не надо... Мне не в чем пойти... — скулила Тамара Павловна. — Вы звери! Вы неблагодарные твари! Я на вас жизнь положила!
— Ты на нас жизнь ПОЛОЖИЛА, — кивнул Игорь, расстегивая молнию. — Именно. Ты придавила нас своей жизнью. Ты задушила нас своими требованиями. Ты превратила нас в обслуживающий персонал своей старости. Хватит.
Он начал сгребать с полок остатки вещей. В чемодан полетело всё подряд: крема, белье, зарядки. Он утрамбовывал это ногой, не заботясь о сохранности.
— У тебя есть своя квартира. Трехкомнатная. Которую ты сдаешь, — говорил он, застегивая молнию. — У тебя есть пенсия. У тебя есть деньги от аренды. Ты богаче нас, мама. Намного богаче. Вот и живи на свои.
— Я не поеду в ту квартиру! Там ремонт пятилетней давности! Там район плохой! — заверещала она. — Я привыкла здесь! Это и мой дом тоже!
— Нет, мама. Это НАШ дом. Мой и Насти. Мы платим ипотеку. Ты здесь гостья. Которая загостилась.
Игорь рывком поставил чемодан на колесики.
— На выход.
Мать вцепилась в ножку дивана.
— Не уйду! Вы не имеете права! Я вызову полицию! Скажу, что вы меня избиваете!
— Вызывай, — спокойно сказала Настя. — А я покажу им выписки с карт, сколько денег ты у нас выкачала. И расскажу, как ты меня унижала годами. И соседи подтвердят, какие концерты ты устраивала.
Тамара Павловна посмотрела на невестку с ненавистью, но руку от дивана отняла. Она поняла — власть кончилась. Эти двое, которых она считала пластилином, вдруг стали камнем.
Игорь выкатил чемодан в прихожую, открыл входную дверь.
— Игорь, на улице дождь... — жалобно протянула мать, меняя тактику на «бедную старушку». — Куда я пойду на ночь глядя?
— У тебя такси бизнес-класса, — усмехнулся он. — Вызовешь. Деньги на карте есть, я знаю, ты с аренды откладываешь.
Он выставил чемодан на площадку.
— И вот еще что, — Игорь достал из кармана телефон. — Я заблокировал твою дополнительную карту к моему счету. Прямо сейчас. Так что «Эмирейтс» тебе больше не грозит. Придется учиться жить по средствам.
Тамара Павловна поплелась к выходу. В дверях она обернулась. Её лицо, размазанное от слез, исказила гримаса злобы.
— Будьте вы прокляты! — выплюнула она. — Вы еще приползете ко мне! Вы без меня — ноль! Кто вам подскажет? Кто вам поможет?
— Мы справимся, мама. Мы наконец-то справимся, — Игорь захлопнул дверь.
Щелкнул замок.
В квартире повисла тишина. Но это была не та липкая, напряженная тишина, что царила здесь годами. Это была чистая, звенящая тишина свободы.
Игорь прислонился спиной к двери и сполз на пол. Он закрыл лицо руками. Его плечи дрожали.
Настя подошла к нему, села рядом прямо на пол, обняла за шею.
— Ты как? — тихо спросила она.
— Пусто, — честно признался он. — Как будто кусок себя вырезал. Но... дышать легче.
— Мы поменяем замки завтра, — деловито сказала Настя. — И я сварю борщ. Настоящий. С чесноком.
Игорь поднял голову и посмотрел на жену. Она улыбалась. Слабо, неуверенно, но искренне.
— А Мальдивы? — спросил он. — Билеты-то пропали. Деньги не вернут.
— Да бог с ними, с Мальдивами, — махнула рукой Настя. — Поедем на дачу к моим родителям? Там баня, лес. Шашлыки пожарим. Просто побудем вдвоем. Без "Дольче Габбана".
Игорь рассмеялся. Впервые за долгое время искренне и легко.
— Вдвоем. И в эконом-классе электрички.
— Зато с любовью, — Настя поцеловала его в небритую щеку.
А за окном, внизу, во дворе, Тамара Павловна ползала по мокрой траве, собирая в грязи свои разбросанные сокровища. Мимо проходил какой-то парень, увидел, как дама в халате и одном тапочке пытается выловить из лужи норковую шубу, и присвистнул:
— Во дает бабка! Клад ищет?
Тамара Павловна подняла на него глаза, полные ярости, и прошипела:
— Я не бабка! Я женщина, которая достойна лучшего!
Она прижала к груди грязную, мокрую шубу, похожую теперь на облезлую кошку, и поняла, что «лучшее» в её жизни закончилось ровно в тот момент, когда закрылась дверь квартиры сына. Началась другая жизнь — реальная. Эконом-класс. Без права на возврат билета.
За окном шел дождь, смывая с асфальта пыль, грязь и следы фальшивой жизни, освобождая место для чего-то нового и настоящего.