— Марина, ты должна понять, маме одной в трёшке тяжело, а у нас с тобой двушка тесная, да и ремонт давно просится, — голос Сергея звучал вкрадчиво, с теми самыми нотками, которые он использовал, когда хотел убедить её в чем-то якобы "общем", но выгодном только ему.
Марина замерла с чашкой в руке, не донеся её до рта. Утренний кофе, который должен был взбодрить перед рабочей неделей, вдруг показался нестерпимо горьким. Она медленно поставила чашку на стол, стараясь, чтобы фарфор не звякнул о блюдце — этот звук сейчас мог бы стать тем самым спусковым крючком, после которого пути назад не будет. В кухне повисла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов — подарка свекрови на прошлый Новый год. Часы были громоздкими, с безвкусной позолотой, и каждый их удар словно отсчитывал секунды до взрыва.
— Подожди, — тихо произнесла Марина, глядя мужу прямо в глаза. Сергей тут же отвел взгляд, начав с преувеличенным интересом размешивать сахар в давно остывшем чае. — Ты хочешь сказать, что мы должны продать мою квартиру, которую мне оставила бабушка, чтобы... что? Чтобы съехаться с твоей мамой?
— Не съехаться, а улучшить жилищные условия! — тут же поправил он, наконец подняв глаза. В них читалось раздражение человека, которому приходится объяснять очевидные вещи глупому ребенку. — Ну сама посуди! Твоя "однушка" стоит пустая, квартиранты съехали. Деньги просто лежат в бетоне. А мама в своей трешке одна, коммуналка растет, ей тяжело убирать. Если мы продадим твою квартиру и мамину, мы сможем купить огромный дом за городом! Свой дом, Мариш! С участком, с беседкой. Ты же мечтала о розах!
Марина почувствовала, как холодок пробежал по спине. О розах она действительно мечтала. Но она никогда не мечтала жить под одной крышей с Галиной Петровной. Свекровь была женщиной "старой закалки", как она сама любила говорить. Это означало, что её мнение было единственно верным, её советы — обязательными к исполнению, а личные границы других людей — просто модным словом, которое придумали эгоисты.
— Сережа, мы это обсуждали, — твердо сказала Марина, чувствуя, как внутри нарастает сопротивление. — Моя квартира — это моя подушка безопасности. Это моё добрачное имущество. Я не хочу её продавать. И я точно не хочу жить колхозом.
— Волчьей стаей, значит? — Сергей грохнул ложкой об стол. — Вот так ты о моей семье? Колхоз? Моя мать для тебя — чужой человек? Она, между прочим, к тебе со всей душой! Пирожки передает, спрашивает о здоровье! А ты... Ты эгоистка, Марина. Чистой воды эгоистка. Думаешь только о своих метрах.
— Я думаю о нашем спокойствии! — Марина тоже повысила голос. — Ты помнишь, как мы жили у нее неделю, пока у нас трубы меняли? Помнишь? Она переставила все мои крема в ванной, потому что "так по фэн-шую", выкинула мои любимые джинсы, потому что они "рваные и срамные", и каждый вечер читала лекции о том, что я неправильно жарю котлеты!
— Мама хотела как лучше! — Сергей вскочил, опрокинув стул. — Она пожилой человек, у нее опыт! А ты могла бы и промолчать, проявить уважение! Но нет, тебе же корона жмет!
Марина смотрела на мужа и не узнавала его. Где тот парень, который пять лет назад носил её на руках и обещал, что никто и никогда не посмеет её обидеть? Сейчас перед ней стоял раздраженный, покрасневший мужчина, который слово в слово повторял интонации своей матери.
— Я не буду продавать квартиру, Сергей. Тема закрыта, — Марина встала и пошла к выходу из кухни. Ей нужно было на воздух, нужно было выдохнуть этот липкий морок.
— Ну и дура! — крикнул он ей в спину. — Так и будешь сидеть на своих метрах, как собака на сене! А могли бы жить по-человечески!
Весь день на работе Марина не находила себе места. Отчеты расплывались перед глазами, цифры не складывались. В голове крутился утренний разговор. Почему сейчас? Почему так настойчиво? Раньше Сергей заикался о расширении, но никогда не ставил вопрос ребром. Что изменилось?
Вечером она возвращалась домой с тяжелым сердцем. Ноги не несли в родную квартиру. Хотелось пойти куда угодно — в парк, в кафе, к подруге, только не туда, где её ждали упреки и холодное молчание. Но она заставила себя собраться. Это её дом. Она не будет бегать.
Подходя к двери, она услышала голоса. Громкие, оживленные. Один голос принадлежал Сергею, а второй... Марина замерла, вставляя ключ в скважину. Второй голос, властный и громкий, перекрывал даже шум телевизора. Галина Петровна.
Марина открыла дверь и едва не споткнулась о чемодан, стоявший прямо посередине прихожей. Да не один, а три огромных старомодных чемодана, перевязанных какими-то веревками. Рядом громоздились клетчатые сумки, из которых торчали свертки, кастрюли и даже фикус.
— О, а вот и хозяйка явилась! — раздался голос свекрови из кухни.
Галина Петровна выплыла в коридор, вытирая руки о полотенце. Марина узнала это полотенце — её парадное, льняное, которое она берегла для гостей. Теперь на нем красовалось жирное рыжее пятно.
— Здравствуйте, Галина Петровна, — Марина постаралась, чтобы голос не дрожал. — А что... что здесь происходит?
— Как что? — свекровь всплеснула руками, словно удивляясь глупости вопроса. — Переезд! Мы с Сереженькой всё решили. Пока мою квартиру будут готовить к продаже, я поживу у вас. Не чужие ведь люди! Да и покупателей водить удобнее, когда квартира пустая, никто под ногами не путается.
Марина перевела взгляд на Сергея. Он стоял в проеме гостиной, прислонившись плечом к косяку, и виновато, но в то же время с вызовом смотрел на жену.
— Мы же не договорили, — тихо сказала Марина, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Сергей, мы не решили.
— А что тут решать? — вмешалась Галина Петровна, решительно отодвигая невестку в сторону, чтобы поправить фикус. — Дело семейное, общее. Сережа сказал, ты согласилась подумать. А чего думать? Время — деньги! Рынок недвижимости сейчас активный, надо ловить момент. Я уже и риелтора нашла, чудесная женщина, дочка моей подруги. Завтра придет твою квартиру смотреть, оценивать.
Марина почувствовала, как внутри закипает ярость. Горячая, ослепляющая. Они всё решили за её спиной. Они уже и риелтора пригласили. Её мнение, её "нет", сказанное утром, просто проигнорировали, как каприз ребенка.
— Я не давала согласия на продажу своей квартиры, — громко и четко произнесла она, глядя прямо в глаза свекрови. — И я не приглашала вас жить с нами.
В коридоре повисла звенящая тишина. Галина Петровна медленно опустила руки. Её лицо, только что излучавшее энергию и энтузиазм, мгновенно преобразилось. Губы поджались в тонкую нитку, в глазах появились слезы — то самое оружие массового поражения, против которого у Сергея не было иммунитета.
— Сережа... — прошептала она дрожащим голосом, хватаясь за сердце. — Ты слышишь? Ты слышишь, как она со мной разговаривает? Я, пожилая женщина, мать... Я к вам со всей душой, я квартиру свою единственную, гнездо свое родовое, готова продать ради вашего счастья! А меня — за порог? Как собаку?
— Мариш, ну ты чего... — Сергей метнулся к матери, подхватывая её под локоть. — Мам, успокойся, тебе нельзя волноваться, давление! Марина просто устала, она не подумала!
Он зыркнул на жену взглядом, полным ненависти.
— Извинись, — прошипел он одними губами. — Немедленно извинись перед матерью!
Марина смотрела на этот спектакль и чувствовала, как внутри что-то умирает. Умирает любовь, умирает уважение, умирает надежда на то, что они — одна команда. Перед ней были два человека, объединенные одной целью, и она в этой схеме была лишней. Вернее, не она, а её квартира.
— Я не буду извиняться за то, что защищаю свой дом, — сказала Марина спокойно, хотя сердце колотилось как бешеное. — Галина Петровна, вы можете остаться на сегодня, раз уж приехали. Но завтра вы возвращаетесь к себе. И никакой продажи моей квартиры не будет.
Свекровь ахнула и закатила глаза, изображая обморок. Сергей подхватил её, бережно усаживая на пуфик.
— Ты перешла все границы! — крикнул он Марине. — Ты бессердечная! Маме плохо, а ты... Воды принеси! Быстро!
Марина пошла на кухню. Руки дрожали, когда она наливала воду в стакан. Она слышала, как в коридоре Сергей шепчет матери успокаивающие слова, как клянется, что "разберется с ней", что "всё будет как мы решили". И в этот момент она поняла: это война. Настоящая война за её независимость, за её будущее. И если она сейчас прогнется, если уступит, они её сотрут. Сотрут в порошок, пережуют и выплюнут, оставив без жилья и без самоуважения.
Следующая неделя превратилась в ад. Галина Петровна не уехала. Наоборот, она окопалась. Чемоданы были разобраны, вещи свекрови заполнили всё пространство. В ванной на полке Марины теперь стояли ряды баночек с лечебными мазями, пахнущими камфорой. На кухне царил "новый порядок".
— Мариночка, ну кто так крупу хранит? — приговаривала свекровь, пересыпая рис из красивых стеклянных банок Марины в какие-то старые, мутные пластиковые контейнеры. — В стекле она задыхается! Я вот пересыплю, будет лучше.
Марина молчала. Она приходила с работы поздно, старалась сразу уйти в спальню. Но и там её не оставляли в покое. Сергей приходил следом, садился на край кровати и начинал "обработку".
— Мариш, ну хватит дуться. Мама же старается. Она уже нашла отличный вариант дома. В Подольске. Два этажа, баня! Представляешь, как заживем? Твою сдадим... ой, то есть продадим, вложим как первый взнос, остальное с маминой перекроем. Зато всё общее будет, семейное!
— Оформим на кого? — спросила однажды Марина, не отрываясь от книги. Она даже не вникала в текст, просто использовала книгу как щит.
— Что? — Сергей запнулся.
— Дом. На кого оформим? Если вкладываются деньги от продажи моей добрачной квартиры и квартиры твоей мамы.
— Ну... — Сергей замялся, отвел глаза. — На маму, конечно. Она же старшая, глава семьи. Да и налоги у пенсионеров меньше. Какая разница, Мариш? Мы же семья! Муж и жена — одна сатана! Всё наше, общее!
"Общее", — эхом отозвалось в голове Марины. Слово-ловушка. Слово-капкан. Если дом оформят на свекровь, Марина останется ни с чем. В случае развода она не получит ни метра, ведь вложила деньги от продажи своего добрачного имущества в чужую собственность без всяких документов. И Сергей это прекрасно знал. Или ему так мама объяснила, а он, как верный паж, просто повторял.
В пятницу вечером Марина задержалась в офисе. Не хотелось идти домой. Она сидела в пустом оупен-спейсе, смотрела в темное окно и думала. Думала о том, что ей тридцать лет, а она чувствует себя в ловушке. У неё нет детей, и слава богу. Потому что привести ребенка в этот дурдом было бы преступлением.
Вдруг телефон пискнул. Сообщение от соседки, тети Вали, с которой Марина была в хороших отношениях. Тетя Валя жила в том же доме, где была квартира Марины — та самая бабушкина "однушка".
"Мариночка, привет. А ты что, ремонт затеяла? Или жильцов пустила? Там у тебя свет горит второй день, и кто-то ходит. Шумно так, стучат чем-то".
Марина нахмурилась. Квартира стояла закрытая. Ключи были только у неё... и запасной комплект лежал в шкатулке в спальне, дома.
Холодная догадка пронзила её как током.
Марина схватила сумку, вызвала такси и помчалась не домой, а к своей бабушкиной квартире. Сердце колотилось где-то в горле. "Только бы не это, только бы не это", — шептала она, глядя на мелькающие огни ночного города.
Подъехав к дому, она увидела свет в своих окнах на третьем этаже. Окна были без штор — она сняла их для стирки перед тем, как закрыть квартиру. В освещенном прямоугольнике отчетливо двигались силуэты.
Марина взлетела по лестнице, игнорируя лифт. Дрожащими руками достала связку ключей. Но ключ не вошел в скважину. Замок сменили.
Она нажала на звонок. Длинный, требовательный звонок. За дверью послышались шаги, шорох, потом щелчок замка. Дверь приоткрылась, и на пороге возник... Сергей. В рабочей одежде, с молотком в руке.
Увидев жену, он побледнел. Его челюсть отвисла, глаза округлились.
— Ма... Марина? — пролепетал он. — А ты... ты чего здесь?
— Я чего здесь? — Марина толкнула дверь, оттесняя мужа, и вошла в прихожую.
В квартире пахло краской и пылью. Обои в коридоре были ободраны. Посреди комнаты стояла стремянка, на которой восседала Галина Петровна с валиком в руке. Она замерла, как суслик, пойманный в свете фар.
— Что вы здесь делаете? — тихо спросила Марина. Её голос звенел от напряжения. — Кто дал вам право менять замки в моей квартире? Кто разрешил здесь что-то трогать?
Галина Петровна первой пришла в себя. Она медленно слезла со стремянки, оправила халат — старый, рабочий халат Сергея — и приняла боевую стойку.
— А чего добру пропадать? — заявила она нагло. — Мы предпродажную подготовку делаем! Чтобы дороже ушла! Риелтор сказала, если освежить ремонт, можно на полмиллиона больше выручить. Мы для кого стараемся? Для семьи! Для общего блага!
— Для семьи... — Марина обвела взглядом комнату.
Они ободрали её любимые винтажные обои, которые бабушка клеила еще в восьмидесятых, которые Марина так бережно сохранила как память. Они вынесли старинный комод — она видела следы на полу.
— Где комод? — спросила она.
— Да выкинули мы эту рухлядь! — отмахнулся Сергей, вытирая руки тряпкой. — Мариш, ну не начинай. Он весь жуком поточен был. Место только занимал. Мы тут евроремонт забабахаем, конфетку сделаем! Покупатели в очередь встанут!
— Вы выкинули бабушкин комод... — Марина почувствовала, как по щекам текут слезы. Не от жалости, от бешенства. — Вы взломали мою квартиру, украли мои ключи, испортили мои вещи...
— Не украли, а взяли! — поправила Галина Петровна. — Ты жена моего сына, у вас всё общее! И нечего тут истерики закатывать! Лучше бы спасибо сказала, что мы горбатимся тут, пока ты в офисе штаны протираешь!
— Вон, — тихо сказала Марина.
— Что? — переспросил Сергей.
— Вон отсюда!!! — заорала она так, что Галина Петровна выронила валик. — Вон из моей квартиры! Немедленно!
— Ты не смеешь так с матерью разговаривать! — Сергей шагнул к ней, сжимая молоток. Жест был бессознательный, но страшный. — Ты совсем с катушек слетела со своей жадностью! Мы для тебя стараемся, дура!
— Для меня? — Марина рассмеялась, и этот смех испугал их больше крика. — Вы стараетесь для себя! Вы хотите продать всё, что у меня есть, купить дом, записать его на мамочку, а меня оставить приживалкой без права голоса! Я всё поняла! Я слышала ваш разговор вчера ночью, когда вы думали, что я сплю!
Сергей застыл. Галина Петровна побледнела, её губы затряслись.
— Ты... ты подслушивала? — прошипела свекровь. — А еще интеллигентная женщина...
— Да, я слышала! — Марина продолжала наступать на них. — "Оформим на меня, чтобы, если что, эта фифа на раздел не подала". Твои слова, Галина Петровна? "Она дурочка, влюбленная, подмахнет не глядя". Твои слова, Сережа?
Молчание было ответом. Сергей опустил голову, не в силах смотреть ей в глаза. Галина Петровна, поняв, что маски сброшены, решила идти ва-банк.
— Ну и что?! — взвизгнула она. — Да, мои слова! И что? Ты кто такая вообще? Пришла на всё готовое! Сережа тебя подобрал, замуж взял! Ты должна ноги ему мыть и воду пить! А ты вцепилась в свою халупу! Да если бы не мы, ты бы тут сгнила! Мы хотели как лучше — создать родовое гнездо!
— Родовое гнездо за мой счет? — Марина достала телефон. — У вас пять минут, чтобы собрать свои манатки и убраться. Иначе я вызываю полицию. Незаконное проникновение, порча имущества, кража. У меня здесь документы на собственность в порядке. А у вас — только наглость.
— Ты не вызовешь полицию на мужа... — неуверенно сказал Сергей.
— О, поверь мне, вызову. Ты перестал быть моим мужем в тот момент, когда украл ключи от моего прошлого, чтобы построить свое будущее. Время пошло.
Она демонстративно начала набирать номер. Сергей посмотрел на неё, потом на мать. Он был жалок. Слабый, ведомый человек, который всю жизнь искал, к кому бы прислониться — к юбке матери или к кошельку жены.
— Мам, пошли, — буркнул он. — Она вызовет. Она психованная.
— Я никуда не пойду! — заверещала Галина Петровна. — Я столько сил вложила! Обои уже куплены!
— Пошли, я сказал! — рявкнул Сергей, впервые в жизни повысив голос на мать. Видимо, страх перед полицией и позором оказался сильнее сыновнего пиетета.
Они уходили позорно. Сергей тащил стремянку, Галина Петровна прижимала к груди банку с краской, осыпая Марину проклятиями.
— Чтоб тебе пусто было! Чтоб ты одна осталась! Никому ты не нужна, бесплодная!
Марина закрыла за ними дверь. Замка не было, он был выломан ими же для замены. Она придвинула к двери тяжелый мешок со строительным мусором, который они успели здесь наскладировать.
Она осталась одна в разгромленной квартире. Ободранные стены смотрели на неё как немые свидетели предательства. Но странное дело — ей не было страшно. Ей было легко.
На следующее утро Марина вызвала слесаря, поставила новые замки — самые дорогие, самые надежные. Потом поехала в их общую с Сергеем квартиру. Вернее, в квартиру, которую они снимали, пока копили на "светлое будущее".
Сергея и свекрови там не было — видимо, уехали "залечивать раны" в трешку Галины Петровны. Марина собрала свои вещи. Действовала быстро, четко, без эмоций. Одежда, книги, ноутбук, любимая кофеварка. Оставила на столе обручальное кольцо и записку:
"На развод подам сама. Дом в Подольске можете покупать. Но только за свои. Удачи в строительстве гнезда. Из соломы".
Через месяц она продала бабушкину квартиру. В том виде, в каком она была — с ободранными стенами. Покупатель, молодой парень-дизайнер, сказал, что это "настоящий лофт" и он давно искал такую фактуру. Денег хватило, чтобы взять в ипотеку небольшую, но уютную студию в центре, с видом на набережную, и сделать там ремонт своей мечты. Без золотых часов, без фикусов и без чужих советов.
Еще через полгода она встретила Сергея. Случайно, в торговом центре. Он выглядел осунувшимся, постаревшим. Шел, нагруженный пакетами из продуктового, а рядом семенила Галина Петровна, что-то недовольно выговаривая ему на ухо. Он покорно кивал.
Увидев Марину — цветущую, в новом стильном пальто, с сияющими глазами — он замер. В его взгляде мелькнула такая тоска, такая безнадежность, что Марине на секунду стало его жаль. Но только на секунду.
— Сережа, не стой столбом! — дернула его за рукав мать. — Нам еще в аптеку, у меня спину ломит из-за твоего дивана! Я же говорила, надо было тот, ортопедический брать, а ты денег пожалел!
Сергей дернулся, отвел взгляд от Марины и побрел за матерью. Марина улыбнулась своему отражению в витрине и пошла в другую сторону. К выходу. Туда, где светило солнце, где ждала свобода и где больше никто и никогда не посмеет решать за неё, как ей жить.