Григорий не любил лес. Не той простой неприязнью, которую испытывает городской житель к комарам или отсутствию асфальта, а глубоким, профессиональным презрением архитектора к хаосу. Для него лес был ошибкой Творца. Это было беспорядочное, агрессивное нагромождение биологической массы, которая душила пространство, мешала чистоте линий и скрывала горизонт. Лес был энтропией, которую нужно было упорядочить. Исправить. Подчинить.
Его инструментами были не топор и пила, а куда более страшные для природы вещи: лазерный тахеометр, спутниковый нивелир и четкий, юридически безупречный кадастровый план.
В свои сорок пять Григорий считался «скальпелем» в мире девелопмента. Его нанимали там, где другие пасовали перед сложностями ландшафта или природоохранными зонами. Там, где обычный человек видел вековые корабельные сосны, слышал пересвист птиц и вдыхал аромат смолы, Григорий видел иное. Он видел категорию земель «Ж-2», коэффициент плотности застройки, глубину залегания грунтовых вод и, самое главное, — потенциальную маржинальность каждого квадратного метра. Он не гулял по лесу — он его осваивал. Его мир был расчерчен в программе «AutoCAD» на идеальные, светящиеся синим векторы: двадцать соток, тридцать соток, красные линии дорог, желтые зоны газопровода, серые пятна септиков.
В тот душный августовский день его тяжелый черный внедорожник, покрытый плотным слоем серой дорожной пыли, остановился на самом краю разбитой грунтовки. Дальше дороги не было — она упиралась в зеленую, непроницаемую стену тайги.
Григорий заглушил шестилитровый двигатель. Внезапная тишина, навалившаяся снаружи, показалась ему физически плотной, давящей на барабанные перепонки. Он вышел из прохладного салона, недовольно поморщившись от удара горячего, слишком насыщенного кислородом воздуха, настоянного на хвое и гниющей листве. Первым делом он достал планшет и стилус.
Перед ним, согласно документам, лежала территория будущей «Жемчужины Тайги» — элитного закрытого поселка клубного типа, который должен был вырасти здесь через два года. На экране планшета лес уже не существовал; там были ровные улицы, клубный дом, спа-комплекс и вертолетная площадка.
— Григорий Павлович! — окликнули его.
К машине, тяжело ступая и приминая высокую траву болотными сапогами, подходил местный егерь — Кузьмич. Это был коренастый пожилой мужчина с лицом, похожим на кусок старой дубовой коры, исчерченным глубокими морщинами. На нем была выцветшая до белизны брезентовая штормовка. За спиной егеря, переминаясь с ноги на ногу, жались двое местных мужиков, по виду — лесники или охотники.
— Добрый день, — сухо бросил Григорий, не поднимая головы от экрана, где спутниковая карта пестрела агрессивными красными линиями границ участка. — Вопросы есть? Мы начинаем геодезическую разметку через двадцать минут. Подрядчики с буровой установкой будут завтра к восьми утра.
— Григорий Павлович, мы же просили, по-человечески просили, — егерь снял засаленную кепку и начал комкать ее в грубых, мозолистых руках. В голосе его звучала не злоба, а какая-то обреченная усталость. — Посмотрите план еще раз. Ну нельзя же так... Вот там, за Черным ручьем, кедровник начинается. Старый совсем, реликтовый. Ему лет двести, не меньше, а то и триста. Местные называют его «заповедным». Там ягода самая крупная, там зверь идет на водопой, там матки лосиные телятся. Если вы дорогу там пустите, как нарисовали, вы же артерию лесу перережете. Все погибнет.
Григорий наконец поднял глаза. Его взгляд, привыкший сканировать чертежи, был таким же серым, холодным и непроницаемым, как осеннее небо перед первым снегом.
— У меня утвержденный проект, подписанный в области, — его голос звучал ровно, с металлическим оттенком, словно скрежет экскаваторного ковша о гравий. — Дорога категории «Б» должна проходить по кратчайшему вектору к озеру. Любое отклонение — это дополнительные расходы. Обход кедровника — это крюк в три километра, вырубка просеки в скальнике и увеличение сметы на двенадцать процентов. Заказчик на это не пойдет. Это бизнес, Кузьмич, ничего личного.
— Но это же живое! — неожиданно звонко вступила в разговор женщина, стоявшая чуть поодаль, которую Григорий сначала не заметил. Она была в платке, с корзиной в руках. — Нельзя же так, по живому-то резать! Там дух леса живет, старики сказывали... Не простит он.
Григорий криво усмехнулся. Эта усмешка была его профессиональным оружием — она мгновенно возводила непробиваемую стену между ним и собеседником, превращая последнего в наивного дурака.
— Духи, уважаемая, в смете не значатся. В кадастровой выписке графы «мистика» нет. А вот кубометры деловой древесины и стоимость укладки погонного метра асфальта — значатся. Кедры ваши старые, многие, наверняка, уже поражены короедом и гнилью сердцевины. Мы их оформим как санитарную рубку — очистим лес от больного старья. Все будет строго по закону.
Он демонстративно отвернулся, давая понять, что аудиенция окончена. Егерь хотел что-то возразить, шагнул вперед, но потом лишь махнул рукой, плюнул в сердцах на сухую землю и, сгорбившись, повел своих людей прочь.
Григорий остался один. Наконец-то. Он поправил на плече ремень дорогого швейцарского GPS-приемника, проверил заряд батареи на контроллере и решительно шагнул в чащу. Для него это была просто работа. Нарезать, разделить, оцифровать, продать. Он давно забыл, что когда-то, в прошлой жизни, сам любил смотреть, как солнечные лучи, пробиваясь сквозь кроны, рисуют на мху золотые узоры. Сейчас эти кроны были для него просто досадными помехами, экранирующими спутниковый сигнал.
Работа шла споро. Григорий двигался уверенно, сверяясь с приборами, словно хирург во время операции. Он вбивал колышки, завязывал яркие, ядовито-оранжевые ленты на шершавых стволах деревьев, которые через месяц должны были пойти под спил. Эти ленты в полумраке леса выглядели как открытые кровоточащие раны.
Он прошел уже около трех километров, углубляясь в тот самый кедровник, о котором умоляли местные. Деревья здесь действительно изменились. Они стали огромными, исполинскими. Их стволы, густо покрытые изумрудным мхом и серебристым лишайником, напоминали колонны заброшенного древнего храма. В вышине, где-то в недосягаемости, шумели кроны, но внизу царил сумрак. Григорий, однако, не чувствовал благоговения. Он прикидывал, сколько моточасов потребуется тяжелой технике, чтобы выкорчевать такие пни.
Внезапно экран его полевого контроллера мигнул. Григорий остановился. Цифры координат, бежавшие ровным потоком, замерли, а затем начали хаотично скакать, выдавая абсурдные значения.
— Что за чертовщина? — пробормотал он, раздраженно встряхивая прибор. — Батарея же полная...
Техника была надежной, проверенной в самых суровых условиях — от болот Ямала до песков Эмиратов. Но сейчас экран показывал полную бессмыслицу. Судя по карте, Григорий находился посреди Тихого океана, хотя под ногами пружинила вековая хвоя, а вокруг стояли плотные ряды деревьев.
— Спутники потерял... — с досадой выдохнул он, поднимая антенну выше. — Вроде не низина, небо чистое. Может, магнитная аномалия? Руда?
Он попытался сориентироваться по солнцу, но понял, что не видит его. Лес стал гуще, кроны сомкнулись плотным шатром. Стрелка аналогового компаса, встроенного в ремешок часов, начала вращаться, как бешеная, игнорируя магнитные полюса Земли. Григорий решил пройти немного вперед, туда, где просвет между деревьями казался шире, надеясь поймать сигнал там.
Он сделал десять шагов, потом еще двадцать. И тут он заметил перемену. Лес вокруг стал тихим. Не просто тихим — он онемел. Исчезли назойливый писк комаров, далекий крик ворона, шелест ветра в вершинах. Даже хруст сухих веток под его собственными ногами стал каким-то глухим, ватным, словно он шел не по земле, а по толстому ковру в звукозаписывающей студии.
Григорий посмотрел на свои наручные часы — дорогой механический хронометр, подарок партнеров. Секундная стрелка замерла ровно на двенадцати и мелко дрожала, пытаясь сдвинуться с места, но не могла.
И тут налетел ветер. Он был не холодным и резким, каким обычно бывает низовой ветер в тайге, а теплым, густым, обволакивающим. И пах он странно. Не сыростью, не грибами и не гнилой листвой. Он пах горячим воском, разогретым на солнце старым деревом и невыносимо густым, пряным разнотравьем.
— Откуда здесь запах пасеки? — вслух удивился Григорий. Его голос прозвучал плоско и тут же погас. — Ближайшая деревня осталась в десяти километрах позади.
Он резко оглянулся назад, чтобы вернуться к последней точке, где был уверенный прием сигнала, к своим оранжевым лентам. Но тропы, по которой он пришел, не было. Позади него стояла сплошная, непроходимая стена молодого ельника, переплетенного колючим кустарником, через который невозможно было бы продраться без мачете.
Паника, холодная и липкая, коснулась его сердца. Григорий был опытным полевиком, он знал правила выживания: стой на месте, разведи огонь, жди помощи. Но логика подсказывала: его никто не найдет. Потому что он не просто заблудился в пространстве. Он выпал из привычной реальности. Он всегда полагался только на цифры. А цифры его предали.
Он двинулся вперед, на запах воска. Это был единственный ориентир в этом застывшем мире. Лес менялся на глазах. Кедры становились все толще, их корни выступали из земли высокими арками, словно узловатые вены самой земли. Свет стал другим — не рассеянным лесным полумраком, а золотистым, насыщенным, вибрирующим, словно воздух превратился в жидкий янтарь.
Григорий шел, как ему казалось, час или два, а может, вечность. Ноги гудели, дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле. Он, привыкший к комфорту кожаного кресла и климат-контроля, быстро выдыхался. И когда он уже готов был упасть на поваленный замшелый ствол и признать поражение, деревья внезапно расступились.
Он вышел на поляну. Она была идеально круглой, словно очерченной гигантским циркулем, но при этом выглядела абсолютно естественной, созданной не человеком, а самой гармонией природы. Трава здесь была по пояс — густая, сочная, изумрудная, усыпанная цветами, которых Григорий никогда не видел в справочниках.
Но главное — свет. Солнце по времени уже должно было клониться к закату, но поляна была залита ярким, звенящим, полуденным золотом. Источник этого света был неопределим — казалось, светится само небо, сам воздух.
В центре поляны стояла пасека. Это было странное, завораживающее зрелище. Десятки ульев были разбросаны в кажущемся беспорядке, но этот беспорядок подчинялся какому-то высшему ритму. Здесь были простые почерневшие от времени колоды, выдолбленные из цельных стволов, и аккуратные домики, выкрашенные в небесно-голубой, и даже настоящие произведения зодчества — ульи с резными наличниками, коньками и крошечными крылечками.
И над всем этим стоял Гул.
Это был не просто звук насекомых. Это была низкая, мощная вибрация, похожая на звук трансформатора или буддийской мантры «Ом». Она ощущалась не ушами, а грудной клеткой, солнечным сплетением, каждой костью. Тысячи, миллионы пчел кружили в золотистом воздухе, создавая живые, переливающиеся потоки.
Григорий инстинктивно отшатнулся, закрывая лицо локтем. Он с детства панически боялся пчел — у него была аллергия. Но странное дело — ни одна из них не проявляла агрессии. Пчелиные реки обтекали его фигуру, словно вода обтекает камень в русле. Они не замечали его, или, что было еще страшнее, игнорировали как нечто несущественное, призрачное, не стоящее внимания.
В дальнем конце поляны стояла изба. Крепкая, приземистая, срубленная «в лапу» из огромных, посеревших от веков лиственничных бревен. На широком крыльце сидел старик.
Григорий, стараясь не делать резких движений, направился к избе. Каждый шаг давался с трудом, воздух казался плотным, как теплый сироп.
Старик сидел неподвижно, сложив руки на коленях. На нем была простая льняная рубаха, подпоясанная витым шнурком, и широкие домотканые штаны. Его борода была белой, как первый чистый снег, и спускалась до середины груди, но лицо не выглядело дряхлым. На нем не было печати старости, скорее — печать вечности.
Григорий подошел к крыльцу и остановился, тяжело дыша, опираясь рукой о перила.
— Добрый... день, — выдавил он, пытаясь вернуть себе привычный командный тон, но голос его предательски дрогнул и сорвался на хрип. — Я заблудился. Мой навигатор сломался. Мне нужно...
Старик медленно поднял голову. У него были удивительные глаза — цвета темного гречишного меда, глубокие, с золотистыми искорками на дне зрачков. В них не было ни удивления, ни враждебности, только бесконечное, пугающее спокойствие.
— Пришел все-таки? — голос старика был тихим, шелестящим, но Григорий услышал его так отчетливо, словно тот говорил ему прямо внутри черепной коробки. — Долго шел. Ну, заходи, раз лес пропустил. Коли с добром — гостем будешь. Мед пробовать будем.
— Какой к черту мед? — Григорий начал терять терпение от страха. — Мне бы дорогу узнать! Где выезд на трассу? У меня машина там, люди ждут! Я заплачу!
— Дорога там, где ты прошел, — спокойно ответил старик, легко поднимаясь с лавки. — А вот куда она ведет — это другой вопрос. Деньги твои здесь — просто бумага. Заходи, Григорий. Не стой на пороге, удачу не пугай.
Григорий вздрогнул. Он не представлялся.
Внутри избы пахло так сильно, что закружилась голова. Это был сложный, многослойный букет: сушеная мята, зверобой, дым можжевельника, старое дерево и, конечно, мед. Но запах меда здесь был особенным — тяжелым, пьянящим, с нотками горечи, соли и чего-то тревожащего душу, забытого.
В доме не было привычной утвари. Ни телевизора, ни календаря, ни даже электрической лампочки. В центре стоял массивный стол, а вдоль всех стен, от пола до потолка, тянулись грубые деревянные полки. И все они были заставлены банками.
Сотни, тысячи стеклянных банок разных форм и размеров. Содержимое в них различалось по цвету и консистенции: от нежно-золотистого, почти прозрачного, как слеза, до густого янтарного, рубинового и даже черного, как деготь.
Григорий прошел вдоль полок, чувствуя себя как в странном сне или музее безумия. Он пригляделся. На каждой банке была наклеена полоска пожелтевшей бумаги с надписью, сделанной выцветшими чернилами, аккуратным, старомодным почерком с «ятями».
Он прочитал первую, стоящую на уровне глаз: «Радость Анны, первое свидание, май 1998 года». Мед в ней искрился светом.
Рядом стояла банка с мутным, белесым, засахаренным медом: «Сомнение перед отъездом, Петр, 2001».
Чуть дальше, банка с темным, почти фиолетовым содержимым, от которого веяло холодом: *«Тоска по дому, сержант Ильин, 2005».
И совсем черная, непроглядная банка в углу, покрытая пылью: «Непрощение брата, 2012».
Григорий резко обернулся к старику, который стоял у печи и протирал чистой тряпицей глиняную плошку.
— Что это? — спросил Григорий, чувствуя, как ледяной холодок бежит по позвоночнику. — Это шутка какая-то? Арт-объект? Вы маньяк? Собираете анализы?
Старик улыбнулся одними глазами — мудро и печально.
— Меня Матвеем зовут. А это... — он широким жестом обвел полки. — Это пасека. Только пчелы мои, сынок, непростые. Они не с цветов нектар берут. Места здесь такие. Тайга, она ведь живая, она мембрана. Она все помнит, все впитывает. Люди ходят, живут, чувствуют... А чувства — это энергия. Сильная, сладкая, горькая, ядовитая. Люди часто теряют свои чувства, предают их, забывают, отказываются от них ради выгоды или покоя. А пчелы собирают. Чтобы не пропало. В хозяйстве Творца ничего пропадать не должно.
— Бред сумасшедшего, — резко сказал Григорий, пятясь к двери. Его прагматичный ум бился в истерике, отказываясь принимать происходящее. — Мед — это продукт переработки нектара! Глюкоза, фруктоза, ферменты! Какие еще чувства? Вы сектант?
— Прагматичный ты, — кивнул Матвей, ничуть не обидевшись. — Цифры любишь, планы, схемы. Все у тебя по полочкам разложено, только полочки эти пустые. А здесь, — он постучал сухим пальцем по своей груди, — пустота звенит. Эхо гуляет.
Григорий напрягся, сжав кулаки.
— Послушайте, дед. Мне не нужны ваши сказки. Покажите мне выход, и я уйду. Я заплачу, сколько скажете. У меня на карте много денег.
Матвей вздохнул, покачал головой и подошел к одной из самых дальних, затененных полок. Там стояла небольшая, ничем не примечательная банка без этикетки. Мед в ней был странным — темным, тягучим, но с какой-то красной искрой в глубине.
— Выйдешь отсюда, когда вспомнишь, куда идти, — сказал старик твердо. — Садись.
Григорий хотел возразить, оттолкнуть старика и выбежать, но ноги внезапно стали ватными, непослушными, и он тяжело опустился на дубовую лавку. Матвей поставил перед ним плошку, зачерпнул деревянной ложкой тягучую массу из безымянной банки и положил перед гостем.
— А это твое, — просто сказал он. — То, что ты здесь оставил двадцать с лишним лет назад. Когда последний раз был живым по-настоящему.
— Я здесь никогда не был! — огрызнулся Григорий. — Я из Питера, я здесь в командировке!
— Телом, может, и не был. А душой был рядом. Душа географии не знает. Пробуй. Это лекарство. Горькое, но нужное.
Григорий смотрел на темную каплю меда. Ему хотелось смахнуть плошку на пол. Но что-то удерживало его. Может быть, понимание того, что за дверью нет знакомого мира, а есть лишь бесконечная золотая поляна, из которой нет выхода. Или, может быть, странная тоска, которая вдруг сжала горло спазмом.
Он дрожащей рукой взял ложку. Поднес ко рту. Мед пах дымом костра, мокрой брезентовой палаткой, дешевыми сигаретами и... безудержной, звенящей молодостью.
Он зажмурился и проглотил вязкую сладость.
Сначала была горечь. Нестерпимая, острая, вяжущая горечь полыни, от которой свело скулы и перехватило дыхание. А потом мир вокруг взорвался вспышкой.
Стены избы растворились, рассыпались в пыль. Григорий больше не был сорокапятилетним грузным мужчиной в дорогой мембранной куртке. Исчез живот, исчезла одышка, исчезла тяжесть прожитых компромиссов.
Ему было двадцать два.
Он сидел у костра на высоком берегу быстрой таежной реки. Была ночь, огромные звезды висели над головой. Рядом трещал огонь, стреляя искрами в небо. Вокруг сидели друзья — грязные, уставшие после маршрута, искусанные комарами, но абсолютно, невероятно счастливые. Они были студентами лесотехнической академии, проходящими преддипломную практику.
Гриша — тогда еще просто Гриша, вихрастый, худой, с горящими глазами — сжимал гриф гитары и говорил, перекрикивая шум реки:
— Ребята, вы понимаете? Мы должны это сохранить! Вы только посмотрите вокруг! Это же храм! Это легкие планеты. Я клянусь, я никогда не подпишу ни одного проекта, который уничтожит такую красоту ради дач для богатых ублюдков. Я буду лесничим, буду ученым, но не торгашом!
*Он верил в это. Боже, как он верил! Каждой клеткой своего тела он чувствовал свою миссию — быть хранителем, защитником. Он чувствовал в себе силу свернуть горы. Он чувствовал любовь к девушке, которая сидела напротив и смеялась, откидывая светлые волосы с лица. Ее звали Лена. На ней был его свитер, великоватый ей на два размера. Они мечтали пожениться, уехать на Байкал, работать в заповеднике, растить детей среди кедров.*
Видение сменилось, как слайд в проекторе. Резко, болезненно.
Кабинет. Душный, серый кабинет с мигающей лампой дневного света. Ему тридцать. Лены рядом уже нет — она ушла год назад, тихо собрав вещи, устав от съемных квартир, безденежья и его вечных принципов, которые не приносили ничего, кроме долгов.
Перед ним сидит лысоватый чиновник с сальными глазами и медленно пододвигает по столу пухлый белый конверт.
— Григорий, ну будь же ты реалистом, — голос чиновника вкрадчивый, липкий. — Лес этот все равно вырубят. Не ты подпишешь, так другие. Найдут сговорчивого. А тебе нужно жить, ипотеку закрывать, карьеру строить. Ты талантливый парень, зачем тебе гнить в нищете? Просто подпиши акт, что здесь болотистая почва, непригодная для лесного фонда первой категории. Всего одна подпись. И ты в игре.
*Григорий помнил этот момент до мельчайших деталей. Помнил, как вспотели ладони. Помнил, как тяжелой стала дешевая шариковая ручка. В тот день он убедил себя, что он просто «рационален». Что романтика — это болезнь юности, от которой надо лечиться. Что Лену не вернуть, а кушать хочется. В тот момент, касаясь пером бумаги, он совершил вивисекцию — вырезал из себя ту часть души, которая умела болеть за живое. Он вырезал её, чтобы не мешала зарабатывать.*
Вкус меда во рту изменился. Горечь ушла, сменившись нестерпимой, приторной, тошнотворной сладостью. Это была сладость предательства самого себя. Комфортная, сытая, но мертвая сладость разложения.
Григорий с криком открыл глаза.
Он снова был в избе. Он сидел за грубым столом, вцепившись пальцами в край столешницы так, что побелели костяшки, едва не ломая ногти. Его трясло. По его лицу текли слезы — горячие, обильные. Он не плакал уже двадцать лет. Он разучился плакать, считая это непростительной слабостью для мужчины его статуса.
Но сейчас слезы текли ручьем, смывая с него маску цинизма, смывая наслоения «успешного кадастрового инженера», смывая пыль дорог и ложь отчетов, обнажая того самого студента Гришу, который хотел спасать мир.
Матвей сидел напротив и спокойно пил чай из блюдца, словно ничего не произошло.
— Земля не принадлежит никому, сынок, — тихо сказал старик, глядя в окно. — Мы здесь только сторожа. Временные гости. Ты пришел делить то, что тебе не дано, резать живое по живому. А сам себя поделить не можешь. Разорвал ты себя тогда, Гриша. Одну половину убил, в банку закатал, а другую голодом моришь, деньгами кормишь, а ей тепла надо.
— Я... я забыл, — прошептал Григорий. Голос его был сорванным, хриплым, как у глубокого старика. — Я забыл, как это — чувствовать. Я думал, это просто бизнес. Просто земля. Просто ресурс.
— Земля живая, — кивнул Матвей. — И ты живой. Пока еще. Но срок твой истекает. Если не вспомнишь — станешь пустым. Оболочкой. А пустые долго не живут.
Григорий закрыл лицо руками и зарыдал в голос, воя от боли осознания. Это было очищение. Боль, которую он прятал за дорогими машинами, любовницами и статусом, вырвалась наружу вулканом. За окном гудели миллионы пчел, перерабатывая его горечь, его раскаяние в новую порцию меда.
Он не помнил, как уснул. Кажется, он просто уронил тяжелую голову на руки прямо за столом, измотанный внезапно нахлынувшими, разрывающими грудь эмоциями.
Проснулся Григорий от пронизывающего холода.
Он открыл глаза. Над ним было обычное, серое, затянутое низкими облаками небо. Никакого золотого света. Никакого гула пчел.
Он лежал на мокрой траве, свернувшись калачиком, на опушке того самого кедровника, который приехал уничтожать. Одежда насквозь промокла от утренней росы, тело била крупная дрожь.
Григорий резко сел, озираясь по сторонам. Вокруг шумел лес — обычный, утренний лес. Кричала сойка. Где-то далеко стучал дятел. Рядом в траве валялся его GPS-трекер. Он машинально, дрожащими пальцами поднял его и нажал кнопку. Экран тут же засветился, показывая точные координаты, наличие четырнадцати спутников и полный заряд батареи.
— Приснилось? — прошептал он пересохшими губами. — Галлюцинация? Инсульт? Отравление болотными газами?
Он с трудом, кряхтя, поднялся на ноги. Тело ломило, как после тяжелой физической работы, словно он всю ночь разгружал вагоны. Он посмотрел на трекер. Машина была всего в километре отсюда, строго на север. Тропинка была видна совершенно отчетливо.
Григорий побрел к машине. Но он шел уже не так, как вчера. Он не смотрел на экран прибора. Он смотрел на деревья. Он останавливался и касался рукой шершавой, теплой коры кедров, чувствуя под пальцами пульсацию жизни. Он видел, как муравей тащит огромную для него иглицу. Он слышал, как ветер играет в вершинах сложную симфонию — и теперь этот шум был для него музыкой, а не фоновым шумом.
Добравшись до внедорожника, он долго сидел за рулем, глядя на свои руки. Они казались ему чужими — руками убийцы. Потом он решительно открыл бардачок и достал папку с документами по проекту «Жемчужина Тайги».
План межевания. Схема вырубки. Смета. Подписи. Печати.
Он достал ручку «Parker». Рука на мгновение замерла, вспомнив тот день, двадцать лет назад, когда он подписал свой первый подложный акт. Страх, липкий страх потери комфорта снова попытался сжать его сердце.
*«Ты с ума сошел?* — шептал внутренний голос. — *Там миллионы. Тебя уничтожат».*
Григорий глубоко вздохнул, вспомнив вкус горького меда и глаза старика Матвея.
— Пошли вы, — сказал он вслух и улыбнулся.
Он перевернул лист с планом и на чистой стороне быстро, размашисто, ломая стержень, написал:
*«СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА. В ходе повторных геодезических и геологических изысканий выявлена критически высокая подвижность грунтов, а также наличие обширной сети подземных карстовых пустот и водоносных горизонтов высокого давления. Строительство капитальных сооружений, фундаментов и прокладка дорог невозможны по соображениям техногенной безопасности. Любое вмешательство приведет к провалам грунта и экологической катастрофе. Рекомендуется: полный запрет на строительство и сохранение лесного массива в качестве водоохранной зоны особого режима».*
Это была ложь. С технической точки зрения грунт был идеальным — строй хоть небоскреб. Но это была ложь во спасение. Ложь, которая искупала его прошлые истины.
Вернувшись в город, он, не заезжая домой, поехал в офис и положил рапорт на стол генерального директора.
— Ты с ума сошел, Гриша? — орал шеф, багровея и брызгая слюной на полированную столешницу. — Какие к черту карстовые пустоты?! Мы делали пробы! Там же золотое дно! Ты лучший спец, ты должен найти способ строить, а не придумывать отмазки!
— Не буду, — спокойно ответил Григорий. Он смотрел на шефа и видел не грозного начальника, а несчастного, пустого человека, который никогда не пробовал настоящего меда. — Там строить нельзя. Рухнет все. Я под этим не подпишусь.
— Тогда пиши заявление! — взвизгнул начальник, швыряя папку в стену. — Я тебя уволю с волчьим билетом! Я тебя в черный список внесу! Ты в этом городе работу сторожем не найдешь! Ты сдохнешь под забором!
— Уже пишу, — Григорий достал второй лист бумаги, заранее заготовленный.
Он вышел из стеклянного небоскреба офиса с легкой картонной коробкой личных вещей. Ветер трепал его волосы. Он сел на ступеньки, вдохнул загазованный воздух проспекта и рассмеялся. Он чувствовал невероятную, пьянящую свободу.
Прошел год.
Жизнь Григория изменилась до неузнаваемости, хотя для его бывших коллег это выглядело как падение на самое дно. Он продал большую квартиру в центре и дорогой внедорожник. Долги были розданы. Значительную часть денег он анонимно перевел в фонд восстановления лесов, а на оставшиеся купил небольшой, крепкий дом в поселке, недалеко от того самого района тайги.
С «волчьим билетом» в строительстве делать было нечего, да он и не хотел больше чертить линии, разрезающие землю. Он устроился в лесничество. Сначала на него смотрели косо — городской пижон, бывший крутой начальник, приехал дауншифтить. Думали, сбежит через месяц. Но Григорий работал за троих. Он чистил просеки, тушил низовые пожары, ловил браконьеров с жесткостью, которой от него не ожидали.
Он похудел на пятнадцать килограммов, загорел до черноты, его руки огрубели от топора и лопаты, покрывшись мозолями и шрамами. Но глаза... Глаза перестали быть серыми и мертвыми. Они стали живыми, внимательными и теплыми.
В поселке он познакомился с Ольгой, школьной учительницей биологии. Это была женщина с доброй, застенчивой улыбкой и двумя сыновьями от первого неудачного брака. Сначала они просто общались о природе, потом Григорий стал помогать ей с ремонтом старой школы — руки-то помнили, как строить. Он, привыкший к стерильному одиночеству холостяка, вдруг понял, что хочет заботиться. Хочет чинить крышу, хочет учить мальчишек разводить костер с одной спички и отличать след лисы от следа собаки.
Однажды тихим осенним вечером, перебирая свой старый походный рюкзак, с которым он был тогда в лесу (он так и не стирал его с тех пор), Григорий нащупал на дне, во внутреннем кармане, что-то твердое, округлое.
Он вытащил маленькую стеклянную баночку.
Сердце пропустило удар, а потом забилось гулко и часто.
Это была та самая баночка с темным медом, которую давал ему Матвей. Она была реальной. Стекло было теплым на ощупь. Только теперь на ней белела свежая наклейка. На бумажке, его собственным, но каким-то изменившимся, твердым и летящим почерком было написано: *«Возвращение к себе»*.
Григорий долго вертел банку в руках, не веря своим глазам. Значит, не приснилось. Значит, не галлюцинация. Все было на самом деле.
На следующий день, взяв отгул, он сел на свой старенький служебный УАЗик-«буханку» и поехал к кедровнику. Он должен был найти Матвея. Он должен был сказать ему спасибо. Поклониться в ноги.
Григорий нашел место без всякого навигатора. Он помнил путь сердцем, помнил каждое дерево, каждый поворот. Вот тот овраг, вот поваленная сосна, похожая на дракона. Запах хвои становился все сильнее.
Он вышел на поляну.
Она была круглой, как и тогда. Но она не была золотой.
Она была обычной лесной поляной, заросшей высоким, жестким бурьяном и жгучей крапивой. Свет был обычным, пасмурным.
В центре поляны виднелись полусгнившие остатки нижних венцов сруба — то, что когда-то, очень давно, было избой. Рядом в траве валялись почерневшие, рассыпающиеся от времени колоды ульев, проросшие мхом.
Здесь никого не было. И судя по виду руин, не было уже лет пятьдесят.
Григорий бродил среди развалин, касаясь рукой гнилого дерева, пытаясь найти хоть какое-то объяснение.
— Дед Матвей! — позвал он, и голос его утонул в шуме ветра. — Матвей!
Тишина. Только ветер шумел в старых кедрах, качая их вершинами. Обычный ветер.
Позже, вернувшись в районный центр, Григорий, ведомый странным предчувствием, пошел в местный краеведческий музей. Он долго листал подшивки старых, пожелтевших районных газет и беседовал с хранительницей архива.
— Пасека в дальнем урочище, за Черным ручьем? — переспросила старушка-архивариус, поправляя очки на носу. — Да, была такая. Легендарное место. Там жил отшельник Матвей Савельев. Говорили, знахарь был сильный, фронтовик, пчел понимал как людей. К нему со всей области ездили за советом.
— А где он сейчас? Как его найти? — с надеждой, переходящей в тревогу, спросил Григорий.
Старушка грустно улыбнулась, посмотрела на него с жалостью и открыла тонкую папку с документами 70-х годов.
— Так помер он, милок. Давно уже. В августе 1974 года. Гроза была страшная, сухая. Молния ударила прямо в избу. Сгорело все дотла. И он сгорел вместе с пасекой, не нашли даже костей. Местные до сих пор то место стороной обходят, говорят, там время по-другому течет, и пчелы призрачные летают.
Григорий вышел из музея на солнечное крыльцо. Ноги его дрожали.
Август 1974 года.
В тот год, в тот самый месяц, Григорий только родился на свет.
Он стоял на улице провинциального городка, щурясь от солнца, и вдруг улыбнулся. Ему не было страшно. Наоборот, он чувствовал удивительное, глубокое тепло и покой.
Он понял, что произошло. Лес дал ему шанс. Матвей — или дух этого места, принявший его облик, — ждал его полвека. Ждал, чтобы вернуть ему самого себя. Чтобы спасти не только реликтовый кедровник, но и душу одного маленького, заблудившегося человека.
Вечером он сидел на веранде своего нового дома. Закат окрашивал небо в багряные тона. Рядом Ольга проверяла тетради учеников, а дети играли во дворе с лохматой дворнягой.
На столе стояла открытая баночка темного меда.
Григорий щедро намазал мед на кусок свежего, теплого домашнего хлеба и протянул младшему сыну Ольги, шестилетнему Ване, который подбежал к столу.
— Попробуй, Ванюша. Самый вкусный.
Мальчик с аппетитом откусил, зажмурился от удовольствия, облизывая липкие губы.
— Вкусно! — воскликнул он, глядя на отчима сияющими глазами. — Пап, а чем пахнет? Цветами?
Григорий улыбнулся и погладил мальчика по выгоревшей на солнце макушке. Слово «папа» все еще звучало для него как высшая награда, как орден, который нужно заслужить.
— Счастьем, сынок. Он пахнет будущим. И немного вечностью.
Кедровник за ручьем стоял нетронутым, шумя вековыми кронами, охраняя покой своих обитателей и свои тайны. А Григорий наконец-то был дома. Не в точке с координатами на карте, а там, где всегда должно было быть его сердце.