«Поздно. Не жди» — пришло сообщение. «Хорошо» — ответила я. Не «ок», как обычно, а «хорошо». Разница в семь букв. В них уместилось всё: холодный суп, который я три часа назад сняла с плиты, отложенный поход в кино с Катей, и тишина, гуляющая по трёхкомнатной квартире как призрак. Я стёрла «хорошо», напечатала «ок». Отправила. Короткий диалог. Длинная история. Пятнадцать лет длинная.
Я не помню, когда эти диалоги стали короче дыхания. Сначала были длинные письма в мессенджерах, смешные стикеры, сердечки. Потом просто констатация: «задерживаюсь», «деньги на карте», «передай Кате». Потом — вот это. «Поздно. Не жди». Без точки даже. Как будто и поставить её было лень.
А ведь когда-то он писал стихи. Глупые, смешные, в рифму. Хранишь же ты эту смятую бумажку из блокнота, Анастасия? Хранишь, как улику против самой себя.
Катя вышла из своей комнаты. Шестнадцать лет — возраст между ребёнком и взрослой. Взгляд у неё уже взрослый. Точнее, уставший.
— Папа опять?
— Работа, — сказала я, слишком бодро, и сразу покраснела от этой фальши.
— У всех папы работают, — Катя открыла холодильник, постояла перед ним. — Но они хотя бы ужинают дома иногда.
Она сказала это не в упрёк. Констатируя. И от этого стало ещё больней. Я хотела что-то ответить, объяснить, что у него важный контракт, сложный период, что мы должны его поддерживать. Но язык прилип к нёбу. Потому что «сложный период» длился лет семь. Потому что «поддерживать» означало молча разогревать ужин в третью ночь подряд и притворяться спящей, когда он, пахнущий чужим парфюмом и пивом, падал в кровать.
Знаете, что самое страшное в привычке? Не то, что ты перестаёшь замечать боль. А то, что начинаешь бояться тишины, которая наступит, если боль исчезнет.
Я помыла тарелку Кати, вытерла стол, разобрала посудомойку. Ритуалы. Они скрепляли мою жизнь, как гипс — треснувшую кость. Шесть утра — подъём, завтрак, школа-работа. Шесть вечера — ужин. Десять — отбой. В эти рамки не влезали его «поздно», его молчаливые завтраки, его раздражённый взгляд на мой новый свитер («И сколько такая роскошь стоит?»). Я подстригала свою жизнь под эти рамки. Подрезала желания, мечты, разговоры. Оставалась аккуратная, удобная форма. Жена. Мать. Тень.
Игорь пришёл под утро. Я не спала, слушала, как он роняется в прихожей, как падает на диван в гостиной, а не идёт в спальню. Раньше я бы встала, накрыла бы его пледом, принесла бы воды и таблетку от головы. Теперь я лежала и смотрела в потолок. В пятне от протечки, которое мы так и не заделали пять лет назад. Оно было похоже на контур сердца. Надтреснутого.
Утром он уже был на кухне. Чистый, выбритый, в свежей рубашке. Другой человек. Не тот, что падал на диван.
— Прости, вчера затянулось, — сказал он, не глядя на меня, наливая кофе. — Клиенты идиоты.
— Ничего, — автоматически ответила я.
— Деньги перевёл. На карте.
— Спасибо.
— Катя в школу ушла?
— Да.
Диалог. Как по скрипту. Ни одной лишней ноты. Я стояла у плиты, жарила яичницу, и моя спина помнила каждый его шаг. Он подошёл сзади, обнял за талию, прижался губами к шее. Нежно. Так делал раньше.
— Соскучился, — прошептал он.
Я застыла. Лопатка в моей руке дрогнула. Соскучился. По чему? По моей спине, по моему молчанию?
— Я… яичница пригорит.
Он отпустил меня, похлопал по плечу. «Ладно, потом». И ушёл пить кофе. А я стояла и думала, что «потом» уже не наступит. Что это «потом» кончилось семь лет назад, когда он впервые назвал меня дурой при своих друзьях, а я лишь покраснела и ушла мыть посуду.
Тогда я ещё не знала, что этот обычный вторник станет последним днём той жизни. Днём, когда тишина внутри меня наконец взорвётся.
Конфликт. Он никогда не был громким. Не бил он меня. Ни разу. Только слова. Но слова, произнесённые определённым тоном, в определённое время, оставляют синяки на душе. И они не проходят.
В тот вечер он проверял у Кати уроки. У неё была тройка по алгебре.
— В кого ты такая тупая? — его голос прозвучал из её комнаты резко, как удар хлыстом. — Мать твоя тоже с математикой не дружит, теперь и ты? Династия дурочек?
Я замерла в дверном проёме. Катя сидела, сгорбившись, её плечи были напряжены до боли.
— Пап, я просто…
— Молчи. Иди переделывай. Пока не будет идеально.
Он вышел, увидел меня. Прошёл мимо, буркнув: «Воспитанием надо заниматься, а не в соцсетях сидеть». Я вошла к Кате. Она сжала ручку так, что костяшки побелели.
— Мам, я ненавижу алгебру.
— Понимаю, — села рядом. — Но надо…
— Надо, надо, надо! — она резко повернулась ко мне, и в её глазах стояли слёзы ярости, не детские совсем. — Тебе тоже надо! Тебе надо было сказать ему, чтобы он не смел меня так называть! Тебе надо было много чего сказать!
Она выбежала из комнаты, хлопнув дверью. Я осталась сидеть на её кровати, слушая, как в гостиной включили телевизор. Новости. Кризис. Война. Мир рушился где-то там, а мой маленький мир рушился здесь, в этой самой комнате, и я даже не пошевелилась, чтобы подобрать осколки.
Эскалация. На следующий день он «забыл» о нашем общем походе к родителям. Я поехала с Катей одна. Мама, Валентина Петровна, встретила пирожками и тревогой в глазах.
— А Игорь?
— Работа.
— Вечно он у вас работает. Зато дом полная чаша, да?
«Полная чаша». Фраза из её лексикона. В этой чаше было моё отчуждение, Катино одиночество и его вечное отсутствие. Но снаружи — да, красиво, глянцево.
Я помогала мыть посуду. Мама говорила о соседке, которая развелась, и теперь «ходит одна, как перст, все на неё пальцем тычут».
— Терпеть надо, Настенька. Все мужчины такие. Твой отец, царство ему небесное, тоже бывало… Но я терпела. Семью сохранила.
— А ты была счастлива? — спросила я неожиданно для себя.
Она замерла с тарелкой в руках.
— Что за вопросы? Какое счастье? Жизнь прожита, дети выросли — вот и счастье. Ты не выдумывай. У тебя хороший муж, обеспечивает. Держись за него.
«Держись». Как будто я канатоходец над пропастью, а не женщина в собственной жизни. Как будто упасть — страшнее, чем никогда не почувствовать под ногами твёрдой земли.
На обратном пути Катя молчала. Потом сказала:
— Бабушка всегда на его стороне.
— Она просто хочет, чтобы у нас всё было хорошо.
— А что такое «хорошо», мам? — она смотрела в окно на мелькающие фонари. — Это когда папа дома ночует раз в неделю? Или когда он тебя называет…
— Катя, хватит.
— Нет, не хватит! — она повернулась ко мне, и её лицо было искажено обидой. — Мне хватит. Мне хватит видеть, как ты сдуваешься, как воздушный шарик. Как ты боишься лишнее слово сказать. Ты же умная! Ты же могла бы… могла бы всё что угодно!
— Не кричи, — автоматически сказала я.
— Я НЕ КРИЧУ! — она действительно закричала. — Я РАЗГОВАРИВАЮ! ЭТО НОРМАЛЬНО — РАЗГОВАРИВАТЬ! ИЛИ ТЕБЕ УЖЕ И ЭТОГО НЕЛЬЗЯ?
Шофёр такси покосился на нас в зеркало. Я сжала сумку на коленях. Мир сузился до салона пахнущей сигаретами машины, до рыданий моей дочери и до гула в моих ушах. Я не нашла ни одного слова. Ни одного. Пятнадцать лет молчания отняли у меня речь.
Дверь в квартиру была похожа на порог крепости. За ней — привычный ад. Но в тот вечер ад пришёл ко мне навстречу в лице самого обыкновенного, такого родного беспорядка.
Игорь был дома. Редкость. Сидел за ноутбуком на кухне. На столе — папка с документами.
— Где шуршали? — спросил он, не отрываясь от экрана.
— У мамы.
— Опять настраивает против меня?
— Нет, — я повесила пальто. — Говорила, что надо терпеть.
— Умная женщина. Тебе бы поучиться.
Катя, рыдая, прошла в свою комнату. Игорь нахмурился.
— Что с ней?
— Тройка по алгебре расстроила, — соврала я.
— А, — он махнул рукой. — Истеричка. В тебя. Всё драматизирует.
Я начала готовить ужин. Руки сами делали привычные движения. Нарезала лук. Слёзы текли из глаз, но это были слёзы от лука. Только от лука.
— Кстати, — сказал Игорь, закрывая ноутбук. — Завтра приедут родители. Ты там убересь, что-нибудь вкусное сделай. Мать хочет пирог с капустой, как в прошлый раз.
— Завтра? Но я… у меня отчёт на работе, я…
— Перенеси. Неужели нельзя? Или твоя работа важнее моей семьи?
Он сказал это спокойно. Констатируя факт. Моя работа — это что-то несерьёзное, хобби, позволяющее мне «выгуливать новые кофточки». Его работа — священная корова.
— Хорошо, — сказала я. — Перенесу.
— Умница.
Он встал, потянулся, подошёл ко мне сзади, снова обнял. Его дыхание пахло кофе.
— А потом, может, и мы с тобой… — он закончил фразу на ухо, пошлым шёпотом, который когда-то заставлял меня краснеть, а теперь вызывал лишь тошноту.
Я вывернулась из его объятий.
— Я… лук режу. Заплачу.
— Плачь, — он усмехнулся и ушёл в гостиную.
Три слова. Всего три слова. Но они были последней соломинкой. Или первой спичкой. Я стояла с ножом в руке и смотрела на свои пальцы. Они не дрожали. Впервые за долгие годы — не дрожали.
Ночь. Игорь храпел рядом. Я лежала и смотрела на то самое пятно-сердце на потолке. В голове роились мысли, но не панические, а холодные, чёткие. Как цифры в отчёте. Завтра родители. Пирог. Уборка. Отчёт перенести. Катя. Её крик в такси. «Ты же могла бы всё что угодно». Что угодно? Что я могу? Куда я денусь? У меня есть работа на 60 тысяч. Аренда квартиры — минимум 25. На жизнь, на Катю… Не потяну. А если заберёт Катю? Суды. Его зарплата в два раза больше. Его связи. Мама будет на его стороне. Все будут на его стороне. «Сама виновата, не удержала». Мир сожмётся до размеров комнаты в общежитии и жалостливых взглядов.
Я встала, пошла на кухню. Включила свет. Села за стол. Достала блокнот и ручку. Стала писать. Не дневник. План. Столбик «Доходы». Столбик «Расходы». «Накопления» — смешная сумма, которую я откладывала с «кофточных» денег. «Варианты жилья». «Школа для Кати». Я писала, пока не начало светать. План был нереалистичным, дырявым, как решето. Но он был. Сухая, трезвая калькуляция моего бегства. Без эмоций. Только цифры.
Утром, когда Игорь ушёл, я позвонила подруге Юле. Мы не общались полгода — после того как я в сотый раз отказалась от встречи, потому что «Игорь может прийти, а ужина не будет».
— Насть, привет! Какая радость!
— Юль, — мой голос звучал хрипло. — Я, кажется, ухожу.
Тишина в трубке. Потом осторожный вопрос:
— Куда?
— От него.
Ещё более длинная тишина.
— Ты… ты уверена? Он же… Ну, он не бьёт тебя вроде. Обеспечивает. Квартира. Может, просто кризис? У всех бывает.
«У всех бывает». Универсальное оправдание.
— Юль, мне нужна помощь. Может, пожить у тебя неделю, пока квартиру найму?
— Ой, Насть, ты знаешь, у нас ремонт… И Саша (её муж)… Он не очень… Ну, ты понимаешь, свои проблемы. Может, к маме?
Я поняла. Союзник номер один вышел из игры.
— Ладно. Ничего. Просто позвонила.
— Насть, подумай хорошо. В сорок лет одной начинать… Страшно же. А мужчины нового… ты же понимаешь, кто на разведёнках с ребёнком женится.
Я положила трубку. Юля боялась, что мой побег заразителен. Что если у меня получится, её Саша покажется ей уже не таким уж и плохим вариантом. А так — мы все в одной лодке, и грести можно потихоньку, не высовываясь.
Пирог с капустой пах детством. Теплом. Заботой. Для меня этот запах стал запахом капитуляции. Я месила тесто, и каждая минута приближала меня к роли, которую я ненавидела: идеальной невестки для людей, считавших меня недостаточно хорошей для их сына.
Родители Игоря приехали к трём. Его мать, Галина Степановна, с порода начала инспекцию. Чистота на полках, свежесть занавесок, количество блюд на столе.
— Ой, Настенька, а коврик в прихожей такой серый. Не отмываешь?
— Отмываю, Галина Степановна.
— А у Кати волосы такие… неопрятные. Ты бы ей прическу сделала.
— Сделаю.
Отец, Виктор Петрович, молча сидел в кресле, смотрел телевизор. Он всегда молчал. За сорок лет брака, наверное, тоже привык.
Игорь преобразился. Стал внимательным сыном, остроумным рассказчиком. Смеялся, шутил, хлопал отца по плечу. Я наблюдала за этим спектаклем и думала, как же я могла не замечать этого раньше? Он играл. Всегда играл. Хорошего мужа, когда было нужно. Хорошего сына. А когда занавес опускался, оставался лишь уставший, раздражённый человек, который срывал свою усталость на нас.
За столом Галина Степановна спросила:
— Игорек, а как дела с той квартиркой? Ту которую вы сдаёте?
Я подняла глаза. Игорь слегка замер.
— Какая квартира?
— А та, что от твоей бабушки осталась, в старом центре. Ты же говорил, сдаёшь её.
— А, та. Нормально. Деньги идут.
У меня в ушах зазвенело. Квартира от бабушки? Он всегда говорил, что бабушка оставила одни долги и развалившийся дом в деревне, который они продали за копейки.
— Сколько она приносит? — спросила я тихо.
Все посмотрели на меня. Игорь улыбнулся, но глаза были ледяные.
— Копейки. Хватает на коммуналку да на мелкий ремонт.
— А где она находится? — я не отводила взгляда. Впервые.
— Настя, не врите за столом, — отрезала Галина Степановна. — Игорь же вам всё рассказывал.
— Нет, — сказала я. — Не рассказывал.
Наступила тягостная пауза.
— Ну, значит, забыл, — отмахнулся Игорь. — Мелочь же. Пирог у тебя, мам, отличный, прямо как в детстве.
Тайна. Обычная, бытовая. Лишняя квартира. Не просто обман. А непризнание меня частью семьи, частью своей жизни. Я была обслуживающим персоналом, которому не полагается знать финансовую отчётность.
После ухода родителей атмосфера в квартире сгустилась до состояния желе. Игорь молча уселся за ноутбук. Катя заперлась в комнате. Я мыла посуду. Вода была обжигающе горячей.
— Ты чего там копала? — раздался его голос сзади. Он стоял в дверях кухни.
— Просто спросила.
— Не надо спрашивать, о чём не знаешь. Это моя квартира, мои дела. Твоё дело — тут порядок наводить.
Я вытерла руки, повернулась к нему.
— А моё дело — знать, на что мы живём? Или не жить, а выживаем?
Он сделал шаг вперёд. Не угрожающе. С недоумением. Как будто его любимая собачка вдруг заговорила.
— Ты в себе? Какое выживаем? У тебя всё есть. Крыша над головой, еда, одежда. Чего тебе ещё?
— Уважения, — вырвалось у меня.
Он рассмеялся. Коротко, сухо.
— Уважения? А что ты сделала для уважения? Карьеру построила? Миллион заработала? Детей гениальных воспитала? Катя у нас троечница! Ты сидишь на моей шее пятнадцать лет, а теперь про уважение завела. Смешно.
Он развернулся и ушёл. Я стояла и смотрела ему вслед. В горле стоял ком. Но это был не ком слёз. Это был ком ярости. Густой, чёрной, клокочущей. Она поднималась из самого нутра, из тех пятнадцати лет молчания, и грозила вот-вот вырваться наружу воплем, который снесёт стены.
Но я сглотнула её. Закусила губу до крови. И пошла к Кате.
Она сидела в наушниках, уставившись в стену.
— Катюш…
— Оставь меня, мам. Пожалуйста.
Я села на край кровати.
— Прости меня.
— За что? — она сняла наушники. — За то, что не заступилась? Или за то, что вообще родила меня в эту семью?
Меня будто ударили.
— Катя!
— Что «Катя»? Правда же? Я ненавижу эти ссоры. Ненавижу, когда он на тебя кричит. Ненавижу, что ты не кричишь в ответ. Я боюсь, понимаешь? Боюсь, что когда-нибудь выйду замуж и буду так же бояться своего мужа. Как ты.
Она сказала это спокойно. Без истерики. И от этого было в тысячу раз страшнее. Я смотрела на свою дочь, на её взрослые, уставшие глаза, и впервые увидела не ребёнка, а зеркало. Зеркало, в котором отражалась я — сгорбленная, испуганная, вечно извиняющаяся.
— Я всё исправлю, — прошептала я.
— Как? — в её голосе была безжалостная надежда.
— Не знаю. Но исправлю. Обещаю.
Обещание, данное в полутьме детской комнаты, повисло между нами как договор. И я знала — назад дороги нет.
Следующая неделя прошла в странном, зыбком перемирии. Игорь почти не разговаривал со мной. Я молча делала свои дела, но внутри кипела работа. Я просматривала сайты с арендой, считала, прикидывала. План обрастал подробностями, но одна деталь не давала ему стать реальностью: страх. Древний, как мир, страх женщины перед неизвестностью.
А потом случилось то, что должно было случиться. Я опоздала с работы на час — застрял отчёт. Игорь был уже дома. На столе не было ужина.
— Где была? — спросил он из гостиной.
— Работа затянулась.
— Опять. И что, позвонить нельзя? Я голодный.
— Сейчас приготовлю.
— Не надо. Уже не хочу.
Я пошла в спальню переодеться. Когда вернулась на кухню, чтобы выпить воды, его там не было. Но на столе лежал его открытый ноутбук. Он всегда выходил из системы, но в тот раз, видимо, отвлекся. Я остановилась как вкопанная. На экране было открыто письмо. Деловое. Адресовано ему. С темой «Акт выполненных работ по квартире на ул. Садовой, 15».
Сердце застучало где-то в висках. Я сделала шаг. Ещё один. Кончиками пальцев провела по тачпаду. Письмо. Договор аренды. Сумма ежемесячной оплаты. Цифры плыли перед глазами. Не копейки. Очень даже не копейки. Достаточно, чтобы покрыть аренду приличной однушки в нашем же районе. Достаточно, чтобы я не боялась остаться с Катей на улице.
Я услышала шаги. Резко отошла от стола, судорожно хватая стакан с водой. Игорь вошёл.
— Что ты тут делаешь?
— Воды хотела.
Он посмотрел на ноутбук, потом на меня. Подошёл, резко захлопнул крышку.
— Не люблю, когда рыщут по моим вещам.
— Я не рыскала.
— Врешь. По глазам видно.
Он стоял очень близко. Я чувствовала его запах, чувствовала исходящее от него напряжение.
— Сколько, Игорь? — спросила я тихо. — Сколько она приносит, твоя квартира?
Лицо его исказилось. Не злостью. Страхом. Страхом быть разоблачённым.
— Какая разница? Это мои деньги.
— Наши деньги. Мы семья. Или нет?
— Семья — это когда ты меня слушаешься, а не устраиваешь допрос! — он повысил голос.
— Я не собака, чтобы слушаться. Я твоя жена!
— Жена? — он фыркнул. — Жена — это тот, кто разделяет тяготы. А ты что разделила? Ты только потребляешь! Пятнадцать лет я на тебя работаю, а ты даже нормального ужина приготовить не можешь!
Это было несправедливо до боли. Я работала все эти годы. Ведла дом, растила дочь, терпела его унижения. И всё это — «потребляю».
— Хватит, — сказала я. Голос не дрогнул.
— Что?
— Я сказала, хватит. Уходи.
Он засмеялся. Неверие, презрение.
— Ты выгонишь меня? Из моей же квартиры? Да ты с ума сошла!
— Это НАША квартира. Или ты и её на себя оформил?
Щёлкающий звук. Я даже не успела понять, что это, как пощёчина обожгла щёку. Несильная. Унизительная. Как шлепок непослушному ребёнку.
Мы оба замерли. Он смотрел на свою ладонь с изумлением, как будто она ударила сама по себе. Я касалась пальцами горящей кожи. Не больно. Унизительно. И почему-то… освобождающе. Потому что теперь всё было просто. Теперь не было сомнений.
Я посмотрела ему прямо в глаза.
— Всё, — сказала я. — Всё кончено.
И повернулась, чтобы уйти. Он схватил меня за руку.
— Настя, подожди… Я не хотел… Просто вывела ты меня…
— Отпусти.
— Нет. Мы поговорим. Всё обсудим. Квартиру… я объясню.
Я вырвала руку и пошла в спальню. Он не пошёл следом. Я услышала, как хлопнула входная дверь. Он ушёл. Чтобы остыть. Чтобы потом вернуться и сделать всё, как всегда: принести цветы, сказать «прости», и жизнь войдёт в прежнюю колею ещё на год, на два, на пять.
Но колея была разбита.
Я стояла посреди спальни и ждала, когда нахлынут слёзы, истерика, страх. Но внутри была только ледяная, кристальная ясность. Как будто кто-то протер заляпанное грязью стекло, и я наконец увидела дорогу. Она вела в никуда. Но это было лучше, чем стоять на месте.
Я не стала звонить маме. Не стала звонить Юле. Я взяла свой старый чемодан с антресоли. Он был пыльный, по углам паутина. Я открыла его. Пустой. Как моя жизнь последних лет. И начала складывать вещи. Сначала свои. Потом подошла к двери Катиной комнаты. Постучала.
— Войди.
Она сидела за уроками. Увидела чемодан, и глаза её расширились.
— Мам?..
— Собирай самое необходимое. На пару недель.
— Куда мы?
— Пока не знаю. Но уезжаем.
— Папа?
— Папа останется здесь.
Она не спросила больше ничего. Встала, взяла свой рюкзак, начала быстро и молча складывать учебники, ноутбук, несколько вещей. Её движения были точными, решительными. В них не было ни паники, ни страха. Было облегчение.
Через час мы стояли в прихожей. Два чемодана. Рюкзак. Я оглядела квартиру. Не было чувства потери. Было чувство… пустоты. Но хорошей пустоты. Как в комнате после генеральной уборки, когда выброшено всё ненужное.
Я оставила ключи на тумбочке в прихожей. И обручальное кольцо — рядом. Три грамма металла. Весили как гиря.
Мы вышли на лестничную площадку. Дверь закрылась за нами с мягким щелчком.
— А теперь куда? — спросила Катя.
Я достала телефон, открыла приложение с объявлениями. Выбрала первое попавшееся — «Сдам на длительный срок, недорого, первый месяц за полцены». Позвонила.
— Алло? Да, меня интересует квартира. Мы можем посмотреть сейчас? Да, мы — это я и дочь. Спасибо.
Я положила телефон в карман, взяла чемодан. Катя взяла свой.
— Мам?
— Да?
Она посмотрела на меня. И улыбнулась. Впервые за много месяцев — искренне, по-детски.
— Ничего. Просто пошли.
Мы спустились по лестнице, вышли на улицу. Был вечер. Падал лёгкий снег. Он кружился в свете фонарей, как конфетти на каком-то странном, немом празднике. Я вдохнула морозный воздух. Он обжигал лёгкие. Было больно. И невыразимо хорошо.
Я не знала, что будет завтра. Не знала, где мы будем жить через месяц, хватит ли денег, что скажет суд. Но я знала одно: пятнадцать лет молчания закончились. Сегодня. Сейчас. С этого шага по хрустящему под ногами снегу.
А победа? Победа придёт позже. Она придёт, когда я впервые заплачу за квартиру из своей зарплаты. Когда Катя принесёт первую пятёрку по алгебре. Когда я смогу купить себе свитер, не оглядываясь на чьё-то лицо. Когда я усну и проснусь от тишины, а не от страха. Эта победа растянется на месяцы, на годы. Она будет состоять из мелких, будничных дел. Но она будет моей. Только моей.
Я взяла Катю за руку. Её пальцы были холодными. Я сжала их.
— Боишься?
— Немного. А ты?
— Ужасно, — призналась я. — Но это лучше, чем было.
Она кивнула. Мы пошли по снежной улице навстречу темноте, которая уже не казалась такой уж пугающей. Потому что мы шли туда вместе. И потому что мы наконец заговорили.
А заговорив, перестали быть жертвами.
