Четырнадцать лет. Пять тысяч сто десять дней. Каждый — как предыдущий.
Сегодня, пятого октября, в семь вечера, он швырнул тарелку. Фарфоровый край врезался в стену над моей головой, рассыпался на сотни острых осколков. Гречневая капала по обоям. Он кричал что-то про холодный ужин, про мое безделье, про то, что я ничего не стою.
Я молчала. Привычно. Встала с табуретки, взяла веник и совок. Наклонилась. Первый осколок — большой, с цветочным узором. Второй — поменьше. Третий. Руки не дрожали. Дыхание ровное. Словно убирала не следы его гнева, а просто рассыпанную соль.
Знаете, что самое страшное? Не крик. Тишина после.
Он стоял на пороге кухни, тяжело дыша. Ждал ответа, истерики, слез. Не дождался. Я вытряхнула осколки в мусорное ведро, прошла мимо него в ванную, вымыла руки. В зеркале увидела свое лицо. Спокойное. Пустое. Как будто кто-то выключил свет внутри.
Звали меня Ольга. Тридцать девять лет. Швея на дому. Получала тридцать пять тысяч в месяц, если повезет с заказами. Его звали Андрей. Сорок три. Сварщик. Зарплата — около девяноста тысяч, но после вычетов на сигареты, пиво с мужиками и неизвестные траты домой приносил тысяч сорок. Мы жили в его двушке в спальном районе. Двое детей: дочь Катя, четырнадцать, и сын Миша, девять. Они сидели в своей комнате во время этого спектакля. Притихшие. Я знала — слышали. Слышали всегда.
Хватит.
Мысль пришла не как озарение, а как холодный, твердый факт. Как будто я прочитала его на внутреннем экране. Не «пора», не «может быть». Хватит.
Тогда я ещё не знала, что этот вечер изменит всё. Но что-то щелкнуло. Не во мне. В самой реальности.
Я вернулась на кухню. Андрей уже сидел за столом, доедал холодную котлету с хлебом. Смотрел в телефон. Буря миновала, наступило привычное затишье.
— Чай будешь? — спросила я ровным голосом.
— А то, — буркнул он, не отрываясь от экрана.
Я поставила чайник. Руки делали привычные движения: ложка заварки, две ложки сахара в его кружку, в мою — без сахара. Экономия. Пятьсот рублей в месяц.
— На субботу Машка просила деньги на экскурсию в музей, — сказала я, ставя перед ним парящую кружку. — Тысяча двести.
— Опять деньги! — он шумно вздохнул. — Где я возьму? Ты хоть знаешь, сколько у меня нагрузка?
— Знаю, — ответила я. — Я оплачу со своих. Просто сказала.
Он наконец поднял на меня глаза. Удивленные. Я обычно уговаривала, оправдывала необходимость экскурсии, потом все равно платила сама, но с церемонией. Сегодня — просто констатация. Он поморщился, почувствовав подвох, но не нашел его.
— Ладно. Как знаешь.
Я села напротив, пила чай. Смотрела на его руки — большие, в мелких шрамах и застарелых ожогах. Эти руки когда-то держали меня так бережно, что мне казалось — я хрустальная. Эти же руки три года назад впервые оттолкнули так, что я ударилась о косяк. Потом были толчки, хватания за руки, плевки слов. Но никогда — по лицу. Он гордился этим: «Я тебя, дуру, не бью. Другие на моем месте давно бы...»
Запах его одеколона. Дешевый, резкий. Чужой. Не тот, что я дарила на годовщину.
— Ты что-то надулась? — спросил он, отодвигая пустую кружку.
— Нет, — сказала я. — Устала просто.
— А кто не устает? — Он встал, потянулся. — Пойду телик посмотрю. Мойщи тут.
Он ушел в гостиную. Я осталась одна среди чистых поверхностей. Вымыла его кружку, протерла стол. Подошла к стене, где осталось жирное пятно от каши. Провела пальцем. Липко.
Нет. Больше нет.
Я вытерла руку полотенцем, прошла в спальню. На цыпочках. Он уже храпел перед телевизором. В нашем гардеробе, на верхней полке, за грудой старых подушек, лежал старый спортивный чемодан. Пыльный, с оторванной ручкой. Я достала его. Он был легким, почти пустым.
Поставила на нашу супружескую кровать. Открыла. Внутри пахло нафталином и старыми вещами. Я провела ладонью по синтетической подкладке.
Именно в этот момент в дверях появилась Катя. Смотрела на чемодан, потом на меня. Её глаза были огромными.
— Мам? Ты куда-то едешь?
— Нет, — ответила я слишком быстро. — Просто разбираю старые вещи. Иди уроки учи.
Она не ушла. Вошла в комнату, прикрыла дверь.
— Он опять?
— Ничего страшного, доча. Иди.
Она подошла ближе, шепотом:
— Я накопила. Три тысячи. Бабушка на день рождения давала. Если что... они твои.
У меня перехватило горло. Не от жалости к себе. От этой взрослой серьезности в её глазах. От того, что моя дочь в четырнадцать копит деньги на мой побег.
— Спасибо, — прошептала я. — Но не надо. Всё нормально.
Она кивнула, не веря, и вышла. Я закрыла чемодан, запихнула его обратно. Сердце билось где-то в висках. Три тысячи. Смешная сумма. Но это был знак. Большой, чем любая тарелка.
Утром мы смеялись. К вечеру я уже знала — пакую чемодан. Настоящий.
На следующий день, в субботу, Андрей ушел к другу «на рыбалку» — его код для посиделок в гараже с водкой. Дети были дома. Я сказала, что иду в магазин, а сама села на автобус и поехала в соседний район, в юридическую консультацию.
Офис оказался в полуподвале старого дома. Табличка потертая. Внутри пахло пылью и кофе. Женщина-адвокат лет пятидесяти, в строгом костюме, выслушала меня десять минут, не перебивая. Потом спросила:
— Доказательства есть? Свидетели? Медицинские освидетельствования?
— Нет, — сказала я. — Он не бил. Только... унижал. Кричал. И вот тарелки...
— Психологическое насилие доказать сложно, — вздохнула она. — Особенно если нет систематических обращений к психологу, переписки. Свидетели?
— Дети.
— Суд учитывает мнение детей с десяти лет, но это не гарантия. Имущество его?
— Квартира его. Машина его. На мне только кредит на холодильник, взятый три года назад.
— Алименты на детей получите. На себя — если докажете, что нетрудоспособны. Вы работаете?
— Шью.
— Значит, трудоспособны. На алименты на себя не рассчитывайте.
Она назвала сумму за ведение дела — шестьдесят тысяч. Плюс госпошлины, плюс возможные экспертизы. У меня в сумке было семь тысяч триста рублей. На жизнь до следующей зарплаты.
— Спасибо, — сказала я, вставая.
— Вы куда? — она посмотрела на меня с внезапным участием.
— Думать.
Глупо, да? Я и сама так думала. Но рука уже набирала номер подруги юности.
Лена. Мы не виделись лет семь. Она развелась, открыла небольшой салон маникюра, жила одна. Встретились в кафе. Выслушала мою историю за час.
— Оль, ты чего ждала-то? — спросила она без осуждения. — Чемоданы с прошлого века пылятся.
— Денег нет. Адвокат дорогой. Квартиру снимать — залог, первый месяц. А дети...
— Слушай сюда, — она подвинула кофе. — У меня есть свободная комната. Не охуенная, но жить можно. Пока. Бесплатно. Пока не встанешь на ноги.
— Я не могу...
— Можешь. Только давай без соплей. У меня своя история была, помнишь? Меня тоже приютили тогда. Это такой круг. Ты потом кому-то поможешь.
Она говорила деловито, без пафоса. И это было убедительнее любой жалости.
— Но работа... я тут, в своем районе, клиентов наработала.
— Будешь ездить. Или искать тут. Швеи везде нужны. Я спрошу у своих клиенток.
В тот вечер я вернулась домой с двумя пакетами продуктов, как и обещала. Андрей был дома, смотрел футбол.
— Где шлялась? — бросил он, не отрываясь от экрана.
— В магазине, очереди, — ответила я автоматически.
Остановилась у двери в кухню. Три вдоха. Четыре. Ручка холодильника была холодной.
Я начала готовить ужин. И параллельно — считать. Тридцать пять тысяч моих. Из них десять — на еду, пять — на коммуналку, три — на проезд детям и мне, две — на мелкие нужды. Остается пятнадцать. За год — сто восемьдесят тысяч. Мало. На съем даже самой дешевой квартиры в нашем городе нужно тысяч двадцать пять залог и пятнадцать в месяц. Плюс адвокат. Плюс жизнь.
План, рожденный отчаянием, был простым и безумным: найти вторую работу. Тайно. Откладывать каждую копейку. За год накопить хотя бы на адвоката и первое время. Потом — заявление. Потом — уход.
Но жизнь, как всегда, внесла коррективы. Через две недели Катя пришла из школы с бумажкой: срочный сбор на ремонт класса и новые учебники. Пять тысяч. Через день сломался пылесос. Еще три. Потом у Андрея была «неприятность» на работе — лишили премии. Он пришел злой, и новая тарелка (уже суповая) полетела в ту же стену. Я снова подняла осколки. Но на этот раз, пряча их в мусор, я не чувствовала безнадежности. Я чувствовала злость. Тихую, холодную, как лезвие.
До его следующего срыва оставалось два часа. Мне хватило полутора, чтобы найти первый заказ в новом районе.
Я разместила объявление на местном форуме: «Пошив и ремонт одежды, недорого, выезд на дом». Отозвалась женщина, нужна была переделка пальто. Выезд в её район плюс работа — полторы тысячи. Я сказала Андрею, что еду к «больной подруге помочь». Он хмыкнул: «Только деньги зря на проезд потратишь».
Я поехала. Сшила. Получила деньги. И в тот же вечер открыла тайный счет в онлайн-банке, о котором он не знал. На телефон, зарегистрированный на умершую тетю. Положила туда эти полторы тысячи. Это было ничто. И всё.
Так началась моя двойная жизнь. Днем — покорная жена, шьющая дома халаты и шторы для соседок. Вечерами, когда он на работе или в гараже, или по выходным под предлогом «прогулки» — я ездила на заказы. Перешивала брюки, укорачивала платья, чинила куртки. Клиентов было мало, деньги — копеечные. За три месяца я наскребла всего восемнадцать тысяч. С учетом постоянных вычетов на семейные нужды.
«Ты же не уйдёшь?» Он никогда не спрашивал вслух. Но этот вопрос висел в воздухе каждый раз, когда он смотрел на меня усталыми, пустыми глазами после ссоры.
Однажды, в январе, случилось то, что я назвала «подарком судьбы», хотя тогда это выглядело как катастрофа. Андрей сильно поссорился с прорабом, ему сократили ставку. Денег домой он стал приносить еще меньше. И — о чудо — стал задерживаться еще реже. Видимо, искал дополнительные заработки или просто пил горе. У меня появилось больше времени.
Я нашла постоянную клиентку — владелицу маленького ателье в центре. Она брала у меня сложные работы по пошиву блузок и платьев, платила сдельно, но регулярно. Через нее пошли заказы от её знакомых. К марту мой тайный счет перевалил за семьдесят тысяч. Я уже мечтала, что к лету накоплю на адвоката.
И тут — предательство. Не его. Моего собственного тела.
Сначала просто усталость. Потом — боли в спине, такие, что игла выпадала из пальцев. Потом — температура, кашель. Врач в поликлинике, взглянув на мои тени под глазами, сказал: «Переутомление, анемия. Вам бы отдых, полноценное питание». Я купила самые дешевые витамины и продолжила работать. Пока в один из дней, возвращаясь с заказа, не упала в обморок в метро.
Очнулась в медпункте. Медсестра, суровая женщина лет пятидесяти, поила меня чаем.
— Домой к мужу едете?
— Да.
— Он знает, что вы на двух работах горите?
— Нет.
— А зачем тогда? — она смотрела на меня так, словно видела насквозь. — Чтобы ему на новые тарелки хватило?
Я не ответила. Она вздохнула.
— Я таких, как вы, каждый день вижу. Ломаются. Потом детям хуже. Подумайте.
Я поехала домой. Была пятница. Андрей дома. Увидев мой вид, спросил:
— Что с тобой?
— Упала. Голова закружилась.
— Мало спишь, наверное, — буркнул он и вернулся к телевизору. Забота закончилась.
Я должна была плакать от бессилия. Вместо этого — рассмеялась. Тихо, в подушку. И от смеха стало легче.
На следующей неделе случилось то, что я не планировала. Позвонила свекровь. Та самая, которая всегда считала меня «недостойной её сыночка». Пригласила в гости «на чай». Я поехала, предчувствуя очередной разговор о том, что я плохая жена.
Она жила в хрущевке, утопающей в кружевах и китче. Посадила меня за стол, налила чаю, положила три ложки сахара в мою чашку (она считала, что я слишком худая).
— Ольга, — начала она важно. — Я хочу поговорить с тобой как женщина с женщиной.
Я приготовилась к худшему.
— Андрей мой сын. Я его люблю. Но он... он в отца пошел. Мой муж тоже был вспыльчивый. И я тоже тарелки поднимала.
Я остолбенела. Она никогда не признавалась в этом.
— Я терпела. Потому что время такое было, работы нет, дети... А ты — работаешь. Дети у тебя хорошие. Зачем тебе это?
— Вы... о чем? — осторожно спросила я.
— О том, что ты не должна терпеть, — сказала она четко, глядя мне в глаза. — Я старой уже стала, мне уже всё равно, что скажут. Но вижу — ты ломаешься. И внуки мои страдают. Он не изменится. Мой не изменился. Пока не умер.
Она вытащила из кармана халата конверт.
— Это немного. От моей пенсии. Спрячь. Никому не говори. Если решишься уйти — на первое время. И... если захочешь, я детей на выходные к себе могу брать. Чтобы тебе легче было.
В конверте было тридцать тысяч. Для неё — полгода экономии.
— Почему? — смогла выдавить я.
— Потому что я тогда не решилась. И теперь жалею. Всю жизнь жалею. Не хочу, чтобы моя внучка так же жалела.
Я взяла конверт. Руки тряслись. Не от денег. От того, что мир перевернулся. Мой главный обвинитель стал... союзником? Нет. Просто человеком, который увидел правду.
Дверь в её квартиру закрылась за мной. На улице падал мокрый снег. Конверт жёг карман. Я стояла и не могла сделать шаг.
Вернулась домой поздно. Андрей уже спал. Я спрятала деньги в тайник, вместе с остальными. Сумма приближалась к ста тридцати тысячам. Почти достаточно. Но теперь была не только я. Было неожиданное прикрытие в лице свекрови. Была Лена с комнатой. Была работа.
Оставалось только решиться. И я решила: через месяц, первого мая. Когда дети на каникулах, когда можно всё устроить без лишней суеты.
Но судьба, как всегда, смеется над планами. В середине апреля Андрей пришел домой не просто злой. Он был в ярости. Оказалось, он узнал о моих «поездках к подругам» от соседки, которая видела, как я несколько раз выходила с сумкой для шитья в «неположенное» время. Он ничего не сказал за ужином. А потом, когда дети заснули, встал, подошел ко мне, сидевшей за швейной машинкой (я шила легальный заказ), и выключил свет.
— Где бываешь? — спросил он тихо, страшно.
— У подруг. Помогаю.
— Врешь. Ты что-то замыслила. Чувствую.
— Ничего я не замышляю, Андрей.
— Врешь! — он ударил кулаком по столешнице. Машинка подпрыгнула. — Ты от меня деньги прячешь! На что? На любовника? На уход?
Сердце упало. Он что-то знает? Нет, не может.
— Какие деньги? У меня только то, что ты даешь.
— Не верю! — он схватил меня за руку, сжал так, что кости хрустнули. — Завтра же всё расскажешь. Всю правду. Или...
Он не договорил. Отшвырнул мою руку, развернулся и ушел в спальню, хлопнув дверью.
Я сидела в темноте, растирая запястье. Боль была острая, живая. А в голове стучала одна мысль: завтра. У меня нет завтра. Если он начнет проверять, рыться, звонить «подругам»... Лену он знает. Свекровь не выдаст, но давление окажет. Дети не выдержат допросов.
Ночь. Тишина. Часы на кухне пробили два. Я встала, прошла в комнату к детям. Они спали. Катя обняла Мишу. Я посмотрела на них минуту, пять, десять. Потом развернулась и пошла на кухню.
Открыла ноутбук. Вошла в онлайн-банк. Сумма: 132 450 рублей. Нажала «перевод» на счет Лены. Комиссия. Подтверждение по смс. Деньги ушли. Остаток: ноль.
Набрала номер Лены. Она ответила сонно.
— Алло?
— Лен, это я. Завтра. Мы приедем.
На той стороне пауза. Потом бодрый голос:
— Время?
— После школы. Часа в четыре.
— Жду.
Потом написала смс свекрови: «Завтра Катю и Мишу из школы заберу к себе. На выходные. Всё в порядке». Ответ пришел мгновенно: «Хорошо. Береги себя».
Потом я открыла верхнюю полку. Достала чемодан. На этот раз я не прятала его. Поставила посреди комнаты и начала собирать. Только детские вещи, документы, самые необходимые свои. Фотографии со свадьбы, с отдыхов — оставила. Это была не моя жизнь.
Рассвет застал меня сидящей на чемодане в прихожей. Я пила холодный чай и слушала, как начинает шуметь город.
Утром Андрей ушел на работу, хмурый, бросив: «Вечером поговорим». Я кивнула. Дети ушли в школу. Я доделала срочный заказ, сдала его через курьера, получила последние три тысячи. Потом пошла в банк, сняла все деньги с нашей общей карты, на которую приходила моя зарплата, — около десяти тысяч. По закону они были общими, но сейчас это было оружием выживания.
В три я была у школы. Дети вышли удивленные.
— Мам, куда мы?
— К тете Лене в гости. На выходные. С вещами.
Катя посмотрела на меня, потом на чемодан. В её глазах мелькнуло понимание, потом страх, потом — облегчение.
— Надолго? — спросил Миша.
— Пока, — честно ответила я.
Мы сели на автобус. Я не оглядывалась на наш дом. Сердце не колотилось, не щемило. Была пустота, как после долгой болезни. И в этой пустоте — тихий, едва различимый росток чего-то нового.
Лена встретила нас на пороге своей двушки. Обняла меня, потом детей. Её комната действительно была маленькой, заставленной коробками. Но в ней пахло кофе, краской для ногтей и свободой.
Первая ночь прошла в тревожном полусне. В семь утра в субботу зазвонил мой телефон. Андрей.
Я вышла на балкон, закрыла дверь.
— Алло.
— ГДЕ ВЫ?! — его крик оглушил.
— В гостях.
— В каких гостях?! Возвращайся немедленно! Детей привези!
— Нет.
— ЧТО?!
— Я сказала нет. Мы не вернемся.
На той стороне послышались странные звуки. То ли рыдания, то ли удушье.
— Ольга... что ты делаешь? Вернись, давай поговорим. Я всё исправлю.
— Ты не исправишь, Андрей. И я не вернусь. Подаю на развод.
— Ты с ума сошла! На какие шиши? Кто тебе поможет? Ты же никто без меня!
Фраза из заголовка. Та самая. Она прозвучала не как оскорбление, а как констатация его веры. И в этот момент я поняла, что свободна.
— Узнаешь, — тихо сказала я и положила трубку.
Он звонил еще двадцать раз. Потом смс: угрозы, мольбы, снова угрозы. Потом звонок свекрови.
— Он здесь. В истерике. Ты всё сделала правильно. Держись.
Я держалась. В понедельник пошла к тому же адвокату. Положила на стол пятьдесят тысяч (часть от Лены в долг). Та вздохнула, но взяла дело. Началась бумажная волокита.
Андрей, как и предсказывалось, прошел все три стадии: отрицание («это несерьезно»), гнев («я тебя уничтожу»), торг («давай попробуем снова»). Суд по определению места жительства детей был назначен через три месяца. За это время я успела оформить ИП, арендовать (с помощью Лены) угол в небольшом ателье, найти еще клиентов. Денег катастрофически не хватало. Приходилось работать по двенадцать часов. Дети скучали по дому, по отцу (да, они его любили, несмотря ни на что). Миша плакал по ночам. Катя замкнулась.
Однажды, через два месяца после ухода, я возвращалась поздно. Упала в кровать, не раздеваясь. Заплакала. Тихо, чтобы никто не услышал. А что, если он прав? Если я никто? Если я всё потеряла и ничего не получу?
Утром Катя разбудила меня, поставив на тумбочку чашку чая. Рядом — рисунок Миши: наша новая комната, и все мы в ней улыбаемся. Подпись: «Мама, тут хорошо».
Это и было моей победой. Не громкой, не полной. Горькой и дорогой. Но — моей.
Суд оставил детей со мной. Алименты Андрей платил нерегулярно, но хоть что-то. Квартиру он не отдал, конечно. Мы с детьми еще полтора года жили у Лены, пока я не накопила на залог и первый месяц аренды своей однокомнатной квартиры на окраине. Маленькой, старой, но — своей.
Прошло два года. Я всё еще шью. Но теперь у меня свое маленькое ателье, два наемных работника. Зарплата — около семидесяти тысяч. Не богато, но стабильно. Дети адаптировались. Андрей женился на другой. Говорят, не бьет. Надеюсь, что нет.
Иногда, в особенно трудные дни, когда клиенты не платят, когда ломается оборудование, я вспоминаю ту тарелку. И тот момент, когда я подняла осколок. Я могла бросить его в него. Могла разреветься. Могла промолчать, как всегда. Но я сделала то, чего он не ожидал: я перестала быть частью сцены, которую он режиссировал. Я стала зрителем. А потом — автором другой пьесы.
Сегодня я заказываю новый сервиз. Дорогой, фарфоровый, с нежными сиреневыми цветами. И знаю: если он упадет, поднимать его буду не я.
