Жена моя, женщина просвещённая и в высшей степени культурная (предпочитающая, впрочем, Чайковского Шостаковичу, а Левитана — Малевичу), объявила мне в среду с видом Колумба, открывающего очередную Америку: «К нам везут!» Сказано это было с таким священным трепетом, будто речь шла не о передвижной выставке неведомых художников, а о мощах нетленных. «Везут, – продолжала она, сияя, – „Пульс эпохи“. Современное авангардное искусство». Я, человек, чей пульс отчётливей всего ощущается при виде жареной картошки с грибами, почуял недоброе. Но взгляд у супруги был тот самый – непоколебимый и властный, каким, должно быть, смотрела Екатерина Медичи, отправляя гугенотов на бал. Спорить было бесполезно.
И вот настала суббота – день, предназначенный для отдыха души и тела, который я обычно посвящаю дивану и созерцанию потолка в компании старой, доброй футболки. Но нет. Мне был зачитан ультиматум, именуемый «дресс-код». Мои верные, потёртые тренировочные брюки, напоминающие о себе лишь в моменты крайнего расслабления, были со слезами (моими) водружены на верхнюю полку шкафа. Их место заняли брюки «на выход», которые, как мне кажется, дышат ненавистью к моим ногам. Апофеозом подготовки стал ритуал начищения ботинок. Я полировал их с таким усердием, будто от их блеска зависело не только моё эстетическое соответствие «Пульсу эпохи», но и исход холодной войны. Супруга, обойдя меня кругом, как жокей строптивую лошадь, изрекла: «Сойдёт». Мы были готовы к эпическому походу.
Выставка разместилась в местном Дворце культуры, отчего в душе зародилась робкая надежда: а вдруг там, среди авангарда, притулится хоть один понятный пейзажик с березкой? Надежда, как водится, была предательски убита на пороге. Первое, что бросилось в глаза – огромное полотно под гордым названием «Синтез №7». На нём, насколько я мог судить, сошлись в смертельной схватке горчичное пятно, синяк и нечто, похожее на след от раздавленной мухи
. Я задумался. Неужели автор стал свидетелем кухонной трагедии с участием горчицы, черники и несчастного насекомого и, потрясённый, перенёс это на холст? Супруга, прочтя мою мысль по потерянному лицу, шикнула: «Это про экзистенциальную тревогу! Молчи».
Я покорно поплёлся дальше, стараясь проникнуться. «Композиция с вертикальной доминантой» оказалась ярко-розовой линией, пересекающей грязно-серый прямоугольник. «Горизонтальная доминанта», что логично, была линией зелёной и лежала пластом. Меня охватило странное чувство дежавю. Где-то я уже видел эту эстетику… И тут меня осенило! В паспорте технического осмотра моего старенького «Жигулёнка»! Те же печати, штампы и прямые линии. Но там, надо отдать должное, смысл был куда яснее.
Апофеозом моего непонимания, его алмазной вершиной, стала инсталляция в центре зала. На полу лежал бесформенный комок ржавой проволоки, в который был вкраплён мятый картон от какой-то коробки. Рядом скромно стояла табличка: «Память метала. Опус 3». Мой практический ум, воспитанный на принципах «не хлама ради, а порядка для», сработал мгновенно. Увидев служительницу зала, милую женщину в очках, я, полный участия, подошёл и тихо, чтобы не смущать других адептов, спросил: «Простите, а это, случаем, не монтажники забыли? А то, я смотрю, люди ходят, экспонаты смотрят, а тут такое... хозяйственное. Я, пожалуй, сам в уголок отнесу?»
Лицо служительницы стало напоминать ту самую «Композицию с вертикальной доминантой», только цветом ближе к свёкле. Она что-то пробормотала про «высказывание» и «материал» и быстро удалилась.
Я, чувствуя себя чужим на этом пиру духа, начал тихо комментировать экспонаты для самого себя. Возле абстракции из синих и чёрных клякс я предположил, что автор, вероятно, уронил чернильницу на голубую скатерть, а потом решил монетизировать горе. Около скульптуры, напоминавшей три сваренных между собой гвоздя, задумчиво произнёс: «Портрет семейства Ёжиковых после ссоры». Я даже пытался вступить в диалог с серьёзным молодым человеком в бархатной жилетке, который долго стоял перед «Красным квадратом на чёрном» (о, Малевич, прости их, они не ведают!). «Скажите, а что, по-вашему, хотел сказать автор, творя… это?» – спросил я с искренней жаждой знания.
Молодой человек посмотрел на меня, как на привидение, и, брезгливо отодвинувшись, прошипел: «Это не про «что», это про «как». Вселенная, понимаете? Всё». Я не понял. Видимо, моя вселенная была недостаточно красной и не совсем квадратной.
И тут мой взгляд упал на спасение! На стене, в стороне от основного хаоса, висела работа, исполненная ясности, логики и строгой геометрии. Чёткие линии, понятные прямоугольники залов, стрелочки, ведущие к выходу… «Вот! – воскрикнул я, обрадованно хватая жену за рукав. – Наконец-то! Это же прекрасно! Это и есть искусство – когда всё понятно, функционально и ведёт к светлому будущему, то есть к выходу!» Мой возглас заставил пару стоявших рядом бородатых юношей вздрогнуть и с немым укором посмотреть на меня, а потом — с ещё большим благоговением — на простые линии плана, как будто я своим восторгом осквернил и его.
Супруга посмотрела на меня с невыразимой тоской, с какой, наверное, взирают на домашнего питомца, внезапно заговорившего на суахили. «Дорогой, – тихо сказала она, – это не экспонат. Это план эвакуации при пожаре».
В этот миг я почувствовал ледяное дуновение одиночества. Оглянувшись, заметил, что моя любимая, некогда спутница в этом бредовом походе, плавно, но неумолимо отдалилась. Она стояла у противоположной стены, делая вид, что с величайшим интересом изучает нечто под названием «Без названия. Смешанная техника». Но по вытянутой шее, по стеклянному, затуманенному не пониманием, а усталостью взгляду я вдруг понял: она не погружена в созерцание. Она исполняет долг культурного человека. И всем своим видом она кричала окружающим: «Я с ним не знакома. Я здесь одна. Я – часть этого воздуха, этих линий, я – пульс эпохи, а этот человек в брюках «на выход» просто ошибся дверью».
И мне стало её бесконечно жалко. Я понял, что делаю что-то не так. Что моё плебейское желание видеть в искусстве хоть тень привычного мира причиняет ей страдания. Во мне заговорило не запоздалое понимание авангарда, а древний, как мир, инстинкт мужа, видящего мучение жены. Я подошёл, наклонился и прошептал на ухо магическую, универсальную формулу спасения из любой, даже самой безысходной культурной ситуации: «Может, пойдём в ресторан? Пожуём чего-нибудь… материального?»
Эффект был мгновенным и ошеломляющим. В её глазах, ещё секунду назад устремлённых в беспредметные дали, вспыхнул живой, человеческий, дикий огонь надежды. Она схватила меня под руку так крепко, будто я был не мужем-недотепой, а спасательным кругом в бушующем море абстракций. «Идём, – сказала она твёрдо. – Немедленно». И уже на выходе, пройдя мимо «Памяти метала», добавила тихо, но очень внятно, впервые за все годы нашей совместной жизни: «Мне нужно выпить».
Мы вышли на свежий воздух. Я глотнул его полной грудью. Он пах не тревогой и не синтезом, а просто зимнем городом, бензином и обещанием хорошего стейка. Видимо, посещение храма искусства произвело на неё сильное впечатление. И кто из нас в итоге прикоснулся к «пульсу эпохи» – она, пытавшаяся его понять, или я, честно признавший, что мой пульс бьётся в унисон с котлетой по-киевски? Вопросов, как и положено после настоящего искусства, осталось куда больше, чем ответов.
И пока она с жадностью накинулась на меню в ресторане «У Геннадия», я поймал себя на мысли, что этот самый «Пульс эпохи» — он ведь и правда где-то здесь. Не в ржавой проволоке, а в её пальцах, листающих страницы, в моём желании видеть её счастливой, в предвкушении ужина и тихого вечера вдвоём. В чём-то простом, тёплом и настоящем. Но озвучивать эту мысль я не стал — не та компания, не тот антураж.
Один ответ, впрочем, был ясен: селёдка под шубой и рассольник — это гениально. Понятно, вкусно, сытно и никуда не убегает. И табличка с названием блюда висит ровно.
Хочешь еще историй про великие противостояния с прекрасным? Лови канал, где пульс эпохи бьется в такт котлете:
Жми пальчик вверх, если тоже готов спасать жену из плена абстракций. Кидай друзьям, если они «понимают про «как». И подписывайся, чтобы не пропустить, как мы в следующий раз пойдем на концерт авангардной музыки для перфоратора и тазов!