Проверим.
Самойлов
Элегия
Дни становятся всё сероватей.
Ограды похожи на спинки железных кроватей.
Деревья в тумане, и крыши лоснятся,
И сны почему-то не снятся.
В кувшинах стоят восковые осенние листья,
Которые схожи то с сердцем, то с кистью
Руки. И огромное галок семейство,
Картаво ругаясь, шатается с места на место.
Обычный пейзаж! Так хотелось бы неторопливо
Писать, избегая наплыва
Обычного чувства пустого неверья
В себя, что всегда у поэтов под дверью
Смеется в кулак и настойчиво трётся,
И чёрт его знает – откуда берётся!
.
Обычная осень! Писать, избегая неверья
В себя. Чтоб скрипели гусиные перья
И, словно гусей белоснежных станицы,
Летели исписанные страницы…
Но в доме, в котором живу я – четырехэтажном, –
Есть множество окон. И в каждом
Виднеются лица:
Старухи и дети, жильцы и жилицы,
И смотрят они на мои занавески,
И переговариваются по-детски:
– О чём он там пишет? И чем он там дышит?
Зачем он так часто взирает на крыши,
Где мокрые трубы, и мокрые птицы,
И частых дождей торопливые спицы? –
.
А что, если вдруг постучат в мои двери и скажут: – Прочтите.
Но только учтите,
Читайте не то, что давно нам известно,
А то, что не скучно и что интересно…
– А что вам известно?
– Что нивы красивы, что люди счастливы,
Любовь завершается браком,
И свет торжествует над мраком…
– Садитесь, прочту вам роман с эпилогом.
– Валяйте! – садятся в молчании строгом.
И слушают.
Он расстаётся с невестой.
(Соседка довольна. Отрывок прелестный.)
Невеста не ждёт его. Он погибает.
И зло торжествует. (Соседка зевает.)
Сосед заявляет, что так не бывает,
Нарушены, дескать, моральные нормы
И полный разрыв содержанья и формы…
– Постойте, постойте! Но вы же просили…
– Просили! И просьба останется в силе…
Но вы же поэт! К моему удивленью,
Вы не понимаете сути явлений,
По сути – любовь завершается браком,
А свет торжествует над мраком.
Сапожник Подмёткин из полуподвала,
Доложим, пропойца. Но этого мало
Для литературы. И в роли героя
Должны вы его излечить от запоя
И сделать счастливым супругом Глафиры,
Лифтёрши из сорок четвёртой квартиры.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
На улице осень… И окна. И в каждом окошке
Жильцы и жилицы, старухи, и дети, и кошки.
Сапожник Подмёткин играет с утра на гармошке.
Глафира выносит очистки картошки.
А может, и впрямь лучше было бы в мире,
Когда бы сапожник женился на этой Глафире?
А может быть, правда – задача поэта
Упорно доказывать это:
Что любовь завершается браком,
А свет торжествует над мраком.
1948
Так и есть! Ультраразочарован. И, если считать, что все ультраразочарованные это ницшеанцы с устоявшимся осознаваемым идеалом: «Над Добром и Злом». И что большинство людей такой идеал не понимают. И что человечество вообще оптимист. И что каждый человек от природы устроен оптимистом. То картина нарисована-де реалистическая.
Только вот я привык считать, что в неприкладном искусстве (то бишь в первосортном) «сказано»…
Тут я прервусь. «Сказано» я взял в кавычки не зря. Это подсознательный идеал автора несловами общается с подсознанием восприемника, дескать…
Так вот говорит ницшеанец всегда одно и то же. И чаще всёго говорит нудностью. Скукой. Чтоб довести вас до предвзрыва, который предполагает взрыв такой силы, что он вышвырнет вас из Этого плохого мира вообще в… принципиально недостижимое метафизическое иномирие, в котором не только нет ничего плохого, но и хорошего, и даже физические законы там другие. Времени нет. Изменения нет. Смерти нет. Ничего нет.
И, если вам удастся до этого – ну не скажу додуматься – дочувствоваться, то вы, как и автор (из-за такой удачи), переживёте, будто достигли недостижимого. И станет вам, как и ему, хорошо.
Как скука и предвзрыв выражены?
Да этими престранными по длине строками, какие в стихах обычно не бывают. 11 слов в самой длинной строке.
.
Что Самойлова так убило? – То, что он после окончания той войны попал на гражданскую – с бандеровцами. Убивать собратьев… – Он мировоззренчески свихнулся.
Кто-то из теперь там (опять!) воюющих, наверно, тоже свихнётся, если – наоборот – завтра-послезавтра там заключат мир с ними же.
24 января 2026 г.
25.01.2026.
