Я иногда думаю, что усталость имеет запах. У нас она пахнет вчерашним борщом, выдохшимся луком и таблетками, рассыпанными по кухонному столу. И ещё — пылью с подоконника, на который я всё никак не могу найти лишние десять минут.
Я мою посуду и считаю: сколько ушло на квартплату, сколько мы отнесли в банк за квартиру, сколько осталось до конца месяца на еду и на проезд. Я давно уже считаю не только деньги, но и мечты: эту — отложить, эту — вычеркнуть, эту — «может быть когда-нибудь».
— Мариночка, — сипит из комнаты свекровь, — а море, наверное, уже тёплое… Вот бы к солнышку… Мне ж врачи говорили: мне нужен морской воздух. Отдыха у меня в жизни не было.
Она кашляет так, будто умирает прямо сейчас, а я вытираю руки о фартук и иду смотреть, что опять. В комнате душно: шторы задернуты, телевизор бубнит, на тумбочке — гора лекарств, под потолком лениво крутится пыльный пропеллер люстры.
Галина Петровна полулежит на диване, укутанная в свой бесконечный халат с вытянутыми коленями. Перед ней — открытый переносной компьютер сына, на экране — картинки: синее море, белый песок, улыбающиеся люди в халатах и белых простынях.
— Смотри, Мариночка, — она поднимает на меня глаза, и в них — уже не больная немощная женщина, а девочка в предвкушении подарка. — Вот тут… как это называется… «пять звёзд»! Вон какие номера! Тут, говорят, питание целый день, бассейны, процедуры… Мне бы туда хотя бы на недельку. Ты ж понимаешь, врачи не зря говорят.
Я молчу. На экране горят циферки с суммами, от которых у меня внутри всё сжимается. За одну эту «недельку» мы могли бы заплатить почти два месяца за квартиру. Или, наконец, купить Машке нормальную школьную форму, а не подшивать соседскую.
— Мам, ну хватит, — вяло вмешивается из коридора муж. Его голос, как всегда, зажат между нами, как тонкая доска между двумя камнями. — Сейчас тяжёлое время, Марина устала, денег мало…
— Денег мало? — свекровь тут же оживляется. — А на себя у вас всегда есть! Ты вот себе новый телефон купил, между прочим. А я что, чужая? Я тебя рожала, ночей не спала, а теперь мне разве нельзя разочек на море? Куда все нормальные невестки свекровей возят? Вон у тёти Лиды невестка какая золотая: в прошлом году в Абхазию свозила, в этом — в Сочи собираются.
Я замечаю, как муж опускает глаза. Телефон он купил на премию, и то самый простой, потому что старый уже рассыпался. Но объяснять это Галине Петровне бесполезно: она слышит только то, что подтверждает её правоту.
— Мама, — осторожно начинает он, — может, в следующем году…
— В следующем! — перебивает она. — А если у меня сердце не доживёт до этого «следующего»? Вот тогда совесть вас замучает. Люди потом такое не прощают.
Это слово — «совесть» — она выучила, кажется, специально для меня. Раньше ей хватало «уважения к старшим», теперь этого мало. Теперь я должна не просто уважать, а ещё и оплачивать её мечты.
По вечерам она листает страницы с гостиницами и вздыхает так громко, чтобы слышала вся квартира. Рассказывает по телефону своим подругам, как «дети хотят сделать ей подарок, везут к морю». И каждый раз смотрит на меня пристально: мол, попробуй только не оправдать.
Родственники подхватывают её песню. Звонит свояченица:
— Марин, ну чего тебе стоит? Маме Серёжиной столько не надо. Один раз в жизни по‑человечески отдохнёт. Ты ж у нас разумная, для тебя это святое дело — старикам помогать.
Тётка со стороны мужа в разговоре шепчет:
— Ты не вздумай обидеть свекровь. Женщина старая, ей немного надо. А ты потом с этим жить будешь. Вдруг что случится?
Слово «вдруг» висит надо мной липкой паутиной. Я ложусь спать и считаю уже не деньги, а упрёки, которые посыплются, если я скажу «нет». Представляю, как будут шептаться за моей спиной: «А невестка у неё — жадина, мать мужа к морю пожалела».
И всё равно где‑то глубоко внутри растёт другой голос. Тихий, сначала едва слышный.
А я? Я когда‑нибудь по‑человечески отдохну? Не на даче у знакомых, не на коврике на кухне, засыпая под бубнение телевизора, а там, где тоже море, песок, где я не думаю о том, сколько стоит каждая тарелка супа?
Я представляю: я иду по пляжу, рядом бежит Машка, смеётся, бросается в волны. Муж, не зажатый между мной и матерью, а просто мой, смеющийся, тёплый. И нет рядом ни вечных вздохов, ни таблеток на столе, ни обвинений в неблагодарности.
Мечта обрывается, как только я открываю приложение банка и вижу остаток на счёте. Наши общие деньги трещат по швам. Если исполнить желание свекрови — мы на пару месяцев провалимся в дыру, будем сидеть на макаронах и хлебе. А она, вернувшись с моря, обязательно найдёт, к чему придраться: «Не тот номер», «слишком шумно», «еда не та».
В одну из ночей, когда в квартире слышно только тиканье часов и тихое посапывание Машки через стенку, я лежу с открытыми глазами и вдруг понимаю: никто, кроме меня, мои границы не защитит. Муж мягкий, его мать давит всю жизнь. Родственникам удобно вспоминать про мою «совесть», потому что чужими деньгами отдыхать приятно.
А я не хочу больше быть кошельком чужих мечтаний.
Сначала мысль кажется кощунственной, я даже вздрагиваю от неё. «Если свекрови так нужен санаторий…» — верчу я в голове это слово. Она ведь сама сто раз рассказывала про свою деревню, где прошло её детство: «Речка, лес, земля целебная, картошечку посадишь — так она сама растёт». Разве это не оздоровление? Свежий воздух, движение, натуральные продукты, ни тебе городской пыли, ни лестниц.
Утром я набираю номер двоюродной тётки Галины Петровны, Нины Ивановны, которая до сих пор живёт в той самой деревне.
— Да ты что, — удивляется она, — конечно, пусть приезжает! У нас воздух — за деньги продавать надо. Я ей и постель приготовлю, и питание, и занятие найду. Пусть на грядках походит, спину разомнёт. Только предупреди, что у нас тут не гостиница, а простая жизнь.
— Предупрежу, — отвечаю я и слышу, как фраза звучит двусмысленно.
Когда я стою в очереди на вокзале за билетом на электричку до их станции, у меня дрожат руки. Вокзал пахнет железом, горячими пирожками и чем‑то ещё, неуловимым, связанным с дорогой. Люди вокруг торопятся, кто‑то смеётся, кто‑то спорит, а я покупаю для свекрови её «санаторий».
Бумажный билет шуршит в конверте, как маленький заговор. Я представляю её лицо, когда она поймёт… и тут же гоню эту картину. Может быть, не поймёт? Может быть, и правда отдохнёт, вспомнит молодость, вернётся посвежевшая и благодарная.
В день «торжественного вручения» я специально готовлю что‑то повкуснее, чтобы создать вид праздника. Кухня пахнет жареной курицей и свежей зеленью, в комнате — духи свекрови, которые она пшикает на себя по торжественным случаям. Муж мечется между нами, то помогая мне нарезать салат, то несёт матери чай.
— Ну что, — Галина Петровна устраивается по‑царски на диване, поправляет платок. — Вы там решили что‑нибудь или опять будете рассказывать про «тяжёлое время»?
Я выхожу из кухни, вытираю руки и кладу перед ней на столик конверт.
— Это тебе, — говорю и слышу, как дрожит мой голос. — Поезжай, поправь здоровье.
Она даже не пытается скрыть жадный блеск в глазах. Срывает бумагу, разворачивает билет, но не вчитывается, только ловит взглядом слово «поезд» и какие‑то сроки.
— Я знала! — восклицает она победно. — Я знала, что моя невестка не подведёт. Вот все говорили, а я говорила: Мариночка у нас девочка правильная, совестливая. Ох, устрою я себе королевский отдых! Буду лежать, как огурчик, а меня пусть обхаживают.
Муж облегчённо выдыхает, обнимает меня за плечи:
— Спасибо, — шепчет, — правда, спасибо. Ты у меня… — он не договаривает, но я и так слышу: «спасительница мира, как всегда».
Начинается суета. Свекровь вытаскивает из шкафа свой старый чемодан, пахнущий нафталином. Бегает по комнате, забывая про свои болячки, спорит сама с собой, сколько платьев брать, стоит ли брать нарядные босоножки «для вечеров». Машка крутится рядом, щебечет:
— Бабушка, ты мне ракушку привезёшь? Настоящую, с моря?
Я отвожу глаза. В деревенской речке ракушки, конечно, есть. Но не такие, как в её представлении.
Под самый конец, когда чемодан уже закрыт, свекровь снова берёт билет.
— Надо же, — бормочет, — какой почерк мелкий, ничего не разберёшь. Главное — время отправления посмотреть, чтобы не опоздать. Вот: отправление… утром. Ну и ладно, мне утром даже лучше, воздух свежий.
Она прижимает билет к груди, словно это действительно пропуск в рай, и улыбается так широко, как я не видела уже много лет.
Я стою в дверях и смотрю, как дрожит в её руках белый прямоугольник бумаги. С этого расстояния я прекрасно вижу строчку: «станция Лесные Выселки». Маленькая глухая деревня, куда ходит всего несколько электричек в день.
Она — не читает. Муж — не вникает. Только читатель, если бы стоял рядом, увидел бы, куда на самом деле поедет моя свекровь.
У меня внутри два чувства сталкиваются, как две волны: страх разоблачения и странная лёгкость. Будто я впервые в жизни не только отдала, но и оставила что‑то себе.
На пороге нас ждёт дорога, чемодан, билет и одна большая недосказанность.
Утром вокзал гудел, как улей. Пахло крепким чаем из стаканов в подстаканниках, булочками с корицей и сырой рельсовой сталью. Галина Петровна шла рядом со своим чемоданом так, будто за ней не нафталиновый сундук катится, а сундук с сокровищами. Подбородок высоко, губы сжаты, в глазах — предвкушение.
— Не забудьте мне позвонить, когда доедете, — говорю, поправляя на ней платок.
— Ну что ты, Мариночка, — снисходительно машет рукой. — Я ж не маленькая. Вы лучше там без меня сильно не расслабляйтесь. А мне надо силы набираться. На курорте режим строгий.
Муж молча обнимает её, прижимается щекой. Я смотрю, как они стоят, и в груди что‑то кольцом сжимается: вина, обида, усталость, всё сразу.
Поезд приходит рывком, скрипя, с тяжёлым вздохом. Толпа двигается, как одна живая масса. Мы грузим её чемодан, помогаем подняться по ступенькам. В вагоне пахнет мокрой одеждой, яблоками, варёными яйцами и чем‑то ещё, неуловимым, связanym с дорогой.
Галина Петровна занимает место у окна, устраивается, как королева в ложке: расправляет юбку, ставит сумочку, билет суёт в нагрудный карман.
— Всё, не переживайте, — кивает. — Вон, люди в поездах месяцами ездят, а я всего туда‑обратно.
Машка тянется через проход:
— Бабушка, ракушку не забудь!
— Обязательно! — бодро отвечает она, даже не глядя в окно, где вместо моря серый перрон.
Поезд дёргается и медленно трогается. Мы с Машкой бежим рядом несколько шагов, машем руками. Лицо свекрови ещё видно в окне: она улыбается, уверенная, что впереди у неё бассейны и стол с самообслуживанием.
Я стою на пустеющем перроне и ощущаю странный провал под рёбрами. Сделано. Дорога началась.
То, что было дальше, я сначала только представляла. Потом она сама мне понемногу рассказала, уже без победного блеска в глазах.
Сначала всё складывалось в её пользу. Она достала из сумочки бутерброд, налила из термоса чай, расправилась на сиденье, зыркнула на соседей. Рядом устроились женщины с ведром, обтянутым тряпкой, из‑под которой торчали зелёные стебли, да мужчина с мешком, от которого пахло землёй и луком. Чемоданов с пляжными вещами не было ни у кого.
«Ну, это ж простые люди, — наверняка подумала она. — Не все же на курорты ездят».
За окном сначала мелькали гаражи, серые многоэтажки, потом вдруг стали тянуться бесконечные поля, перелески, редкие деревни. Никакой широкой трассы, никаких вывесок про аэропорт.
— Вы тоже в Лесные Выселки? — спросила её полная женщина с ведром, протирая ладонью вспотевший лоб.
— А что там, санаторий хороший? — расцветая, уточнила свекровь.
Женщина прыснула со смеху:
— Да какой санаторий, миленькая. Дачи у всех. Картошка, грядки, теплицы. Деревня глухая, одна лавка и остановка.
— Глухая — это ещё мягко сказано, — вмешался мужчина с мешком. — Я там в детстве у тёти летом жил. Комаров тучи, петухи орут с первой зари. До райцентра пилить и пилить.
Слова «деревня глухая» отозвались у неё внутри, как чужой ключ в замке. Она достала билет, впервые по‑настоящему вчиталась, поднесла почти к носу. «Станция Лесные Выселки».
— Простите, а до… — она назвала название курорта, о котором мне прожужжала все уши. — Это какая станция?
Женщина с ведром посмотрела на неё удивлённо и даже как‑то бережно:
— Ой, милая, это вам в другую сторону надо было. Тут только огороды да коровы.
И вот в этот момент, как она потом призналась, у неё в животе всё похолодело. Доехала почти до конца пути с этим льдом внутри.
Перрон станции оказался маленьким, облупленным, с покосившейся скамейкой. Сырой ветер тянул с полей запах сырой земли и навоза. Вместо пальм вдоль дорожки стояли облезлые тополя. У выхода из станции в резиновых сапогах и старом плаще маячила наша дальняя родственница — тётя Нина. В руках — сетка с яйцами, на голове платок.
— Галка! — радостно закричала она. — Дошла, слава богу. Ну, поехали на наш курорт, пока светло, надо ещё ведрами воду набрать!
Галина Петровна замерла на ступеньке, сжимая ручку чемодана так, что побелели пальцы. До неё дошло. Курорт — это не лежак под зонтом. Это грядки, лейка и режим по петухам.
Звонок раздался, когда они уже ехали по ухабистой дороге на тележке, запряжённой старым мотоблоком. Я увидела на экране её имя и почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Это что такое, Марина? — голос свекрови резал по уху. — Это что за издевательство? Ты куда меня отправила? Тут грязь по колено, коровы, навоз, никаких морей! Ты мне обещала санаторий! Я всю жизнь на вас вкалываю, а вы меня как… как старую ненужную вещь в деревню!
Муж стоял рядом, побледнев, слушал через громкую связь, которую я сама включила, чтобы он не прятался за моей спиной.
— Мам, успокойся, — начал он.
— Не называй меня мамой! — почти вскрикнула она. — Мать свою ты должен уважать! Кто тебе штаны стирал, кто тебе сопли вытирал? А вы теперь, значит, сами поедете отдохнёте, а меня на грядки? Неблагодарные!
Слова сыпались, как камни. Вспомнилось всё: подарки, которые она якобы «выпрашивала», деньги, которые «вкладывала» в нас, помощь с Машкой, которую потом ещё десять раз припоминала. Каждый жест, каждое одолжение раздувалось до подвига.
Я услышала, как у меня в голосе щёлкнуло что‑то давно готовое.
— Галина Петровна, — сказала я неожиданно для самой себя спокойно. — Давайте без крика. Вы не старая вещь, вы моя свекровь. Но мы с Серёжей не ваши кошельки и не ваша прислуга. Мы не обязаны покупать вам дорогие поездки только потому, что вы этого хотите.
Она захлебнулась возмущением:
— Ах вот как! Значит, я, выходит, вам всю жизнь…
— Вы нам помогали, — перебила я, всё так же ровно. — И мы вам помогаем. Мы оплатили вам отдых. Просто он другой. По нашим возможностям. Мы с вами не обязаны жить одинаковыми желаниями. У нас есть своя семья, свои нужды. Я тоже хочу отдохнуть, а не только всю жизнь кому‑то что‑то доказывать.
Муж судорожно кивнул, хотя телефон этого не видел.
— Любовь, — продолжила я, чувствуя, как внутри дрожит каждая фраза, — не измеряется ценой путёвки. И количеством купленных вами кастрюль тоже не измеряется. Если вы любите сына, вы не будете требовать от него невозможного и обзывать его неблагодарным. Вы можете попросить. Мы можем отказать. Это нормально.
На том конце наступила пауза. Слышно было только, как где‑то поблизости кукует кукушка и скрипит тележка.
— То есть вы… вы меня там оставите? В этой глуши? — уже не кричала, а скорее шептала она.
— Там Нина, — мягче сказала я. — Там чистый воздух, огород, речка. Вам давно врачи говорили больше двигаться. Побудьте там немного. Не как наказание. Как передышка. И для вас, и для нас.
— Ты меня сослала, как… — она осеклась, но голос снова зазвенел слезами. — Предали.
— Нет, — твёрдо ответила я. — Я наконец‑то поставила границу. Я не могу больше жить так, будто мы с Серёжей обязаны всю жизнь отрабатывать ваше недовольство. Я устала, мам. Очень устала.
Это слово — «мам» — вырвалось само, и я услышала в трубке её короткий всхлип. Потом связь оборвалась.
Дни в деревне потянулись, как длинная грядка. Я представляла, как Галина Петровна встаёт с первой зари от петушиного крика, накидывает кофту поверх ночной рубашки и идёт с Ниной кормить кур. Как сначала ворчит, что в городе всё по‑людски, а тут «ни поспать, ни помыться по‑человечески», а потом к концу недели вдруг засыпает, не дослушав вечернюю передачу, потому что тело приятно гудит от работы.
Нина потом рассказывала, как свекровь сперва брезгливо брала в руки мотыгy, а через несколько дней уже сама показывала, где какие сорняки выдёргивать. Как ела простую картошку с укропом и удивлялась, почему она такая вкусная. Как сидела на лавке у калитки в сумерках и вдруг вспоминала свою молодость: маленькую комнату в общежитии, вредную свекровь, которая тоже требовала, чтоб всё было «для неё».
— И чего ж я, дура, так же жила, как она? — тихо сказала она как‑то Нине, глядя на зарю над полем. — Всё думала, мне все должны.
Нина пожала плечами:
— Так нас учили. Но ж ведь можно по‑другому.
В тишине деревни, среди запаха свежескошенной травы и влажной земли её мысли, наверное, впервые за долгое время развернулись не в сторону претензий, а в сторону себя. Я это чувствовала по её редким звонкам: вместо требования послать ей денег или привезти что‑нибудь она спрашивала, как Машка, как моя работа, не сильно ли я устаю.
Через несколько недель мы снова встретились на том же облупленном перроне. Она вышла из вагона чуть похудевшая, с загоревшим лицом, в той же старой кофте, но в глазах было что‑то новое — не смирение даже, а какая‑то тишина.
— Ну что, как курорт? — осторожно спросил муж, беря у неё чемодан.
— Курорт как курорт, — ворчливо ответила она, поправляя платок. — Рассветы красивые, правда. И спина меньше ноет. Воздух там… правильный.
Она замялась, потом кинула на меня быстрый взгляд:
— Это ты, значит, придумала… это лечение свежим воздухом? — губы дёрнулись. — Ну… спасибо. Хоть и по‑своему, по‑твоему.
Я кивнула. Внутри не было злорадства, только усталое облегчение.
Дома мы впервые сели за стол втроём не для того, чтобы спорить, а чтобы говорить по‑деловому. Обговорили деньги: что мы можем, а чего не можем. Обговорили, что внезапные требования «купить прямо сейчас» больше не работают. Что помощь с Машкой — это помощь, а не повод потом годами упрекать. Муж не молчал, не прятался за моей спиной, а сам говорил матери «нет», когда нужно. Ему это давалось тяжело, но он учился.
Галина Петровна морщилась, пыталась вставлять обиженное «а вот раньше…», но потом, вздыхая, говорила:
— Ладно. Раз взрослые, давайте по‑взрослому.
Я так и не поехала на море тем летом. Вместо этого мы втроём с Машкой и Серёжей сняли скромный домик у ближайшего озера на пару дней. Без чьих‑то ультиматумов, без скрытых уколов. Просто сели, посчитали, решили, что можем себе позволить. Там не было пальм и столов с самообслуживанием, зато было тёплое вечернее небо, запах хвои, Машкин смех и редкие спокойные разговоры с мужем без тяжёлой тени вечных требований.
Галина Петровна осталась в городе поливать новые рассадные ящики на балконе. Я зашла к ней накануне нашего выезда: она стояла у открытой форточки, глядела на свои ростки помидоров.
— Смотри, окрепли, — сказала, не оборачиваясь. — Вот тут сорт хороший, Нина дала. Говорит, как мёд будут.
Потом всё‑таки повернулась, посмотрела на меня чуть мягче, чем раньше:
— А утро там… в деревне… — неопределённо махнула рукой. — Такое тихое. Сова кричит, потом вдруг светлеет. Хорошо. Курорт твой, значит.
Она по‑прежнему ворчала, по инерции пыталась командовать, но в этих ворчаниях стала иногда проскальзывать благодарность. Неловкая, угловатая, но своя.
Я смотрела на неё и понимала: мир не стал сказкой. Мы не превратились в образцовую семью из открытки. Но я отстояла себя. А она, ругаясь на землю под ногтями и таская новые ящики с рассадой на балкон, неожиданно для самой себя с теплотой вспоминала деревенские рассветы, свой «курорт» на грядках и ту самую поездку на электричке, которая изменила нас всех больше, чем любая пятизвёздочная гостиница.