Когда Игорь впервые привёз меня к их дому, я всё ещё верила, что в жизни бывают сказки. Провинциальная девчонка с чемоданом помятых платьев, с одним старым чемоданом и огромной гордостью вместо приданого. Я смотрела на его высокую новостройку, на свет в окнах и думала: ну вот, Лерка, дождалась. Теперь у тебя будет семья, своё гнездо, свой запах борща на кухне, а не плесени в общежитии.
Дверь нам открыла она. Его мама. Высокая, худая, с тонкими губами, с таким внимательным взглядом, будто сразу прикидывала, сколько с меня пользы.
— Ну, прошу, — она широко распахнула дверь. — Наше семейное гнездо. Теперь и твоё тоже… если будешь правильно себя вести.
Я тогда решила, что ослышалась. Уж слишком сладко пахло в прихожей свежим моющим средством, дешевыми духами и чем-то жареным — луком, кажется. В нос ударил запах дорогой мебели, новой отделки, полироли для паркета. Глаза разбежались: светлая кухня с блестящей плитой, огромный диван, из окна — крыши и огни. Как в чужой жизни.
— Мам, ну хватит напускать строгость, — Игорь обнял меня за плечи. От него пахло его любимым цитрусовым гелем для душа. — Лерка у меня молодец. Она такая хозяйка, ты не представляешь.
Я действительно старалась. В первые дни просыпалась раньше всех, пока за окном только начинали грузно шуршать первые маршрутки, и шла на кухню. Кафель был холодный, липкий от старого жира, хоть с виду и сверкал. Я включала чайник, мыла раковину до скрипа, резала овощи. Запах обжариваемой моркови и лука впитывался в волосы, в халат, в кожу. Казалось, сама превращаюсь в хозяйственный запах.
Игорь, зевая, выходил на кухню, целовал меня в висок, садился за стол.
— Лер, мне овсянку погуще. И маме не забудь чай без сахара. Ей так полезней.
Мать Игоря появлялась позже. Шлёпанцы громко шлепали по коридору, посуда в её руках звякала так, будто она уже заранее была всем недовольна.
— Доброе утро, — говорила я.
— Утро будет добрым, когда в доме порядок, девочка, — отвечала она и критически осматривала стол. — Ты вот тут крошки не протёрла. И кастрюлю надо ставить не так. Я покажу, как правильно.
«Девочка». Ни имени, ни «невестка». Просто девочка по дому. Я сглатывала обиду, улыбалась и думала, что надо потерпеть. Ну не привыкла она ещё.
Через несколько дней я нашла на холодильнике листок. Аккуратный, в прозрачном файле. Сверху большими буквами: «Порядок домашних обязанностей». Внизу подписи: Игорь и его мама.
Понедельник: стирка, глажка, влажная уборка. Вторник: кухня, санузел, закупка продуктов. И так на каждый день. Напротив некоторых пунктов стояло: «строго обязательно». Моя фамилия в конце, как подпись, аккуратно приписана шариковой ручкой. Я такого не ставила.
— Это что? — спросила я вечером.
Игорь сидел на диване, уткнувшись в телефон, экран светился бледным светом на его лице. Телевизор фоном бормотал какой-то сериал, в комнате пахло жареной картошкой и ещё чем-то тяжёлым, усталым.
— А, это, — он даже не поднял глаз. — Мама составила, чтоб тебе проще было. Ты ж сама говорила, что любишь порядок. Вот, будет порядок.
— Но почему моя подпись?
— Лер, не придирайся к мелочам. Ты же всё равно это делаешь, верно? А так всё по расписанию. Удобно.
К слову «удобно» у меня с тех пор особое отношение.
Когда я пыталась в обед прилечь, свекровь влетала в комнату, не стучась:
— Ты что, устала? От чего? Посуду помыла — и уже отдых? Ты здесь не отдыхать приехала, девочка.
Я стирала до поздней ночи, пока в ванной гудела старая машина, пахло порошком и влажными полотенцами, а пальцы были сморщенными, как у старушки. Я засыпала под шорохы их разговоров за закрытой дверью кухни, где они обсуждали меня, не особенно понижая голоса.
Настоящая точка невозврата случилась обычным утром. Я жарила лепёшки, на плите булькал суп. Пахло тестом и лавровым листом, окно было приоткрыто, и в кухню тянуло сырым городским запахом поезда за окном и мокрого асфальта.
Игорь вышел из комнаты в своей домашней футболке, на ходу что-то печатая в телефоне. Не глядя на меня, положил на стол связку ключей и толстую папку.
— Это что? — я вытерла руки о полотенце, подошла ближе.
— Ключи от квартиры. И вот тут… — он лёгонько толкнул папку пальцем. — Подробные правила. Мама вчера до ночи сидела, всё расписала. По сути, Лер, ты же сама понимала, на что идёшь. Ты как бы нанялась в нашу семью помогать по дому. Крыша над головой, питание, всё такое. Так что обслуживать меня и маму — твоя обязанность. Это честно.
Он всё ещё не поднял глаз. Слово «нанялась» ударило по голове сильнее, чем если бы он кинул в меня сковородкой. Меня даже слегка качнуло.
— Повтори, — тихо сказала я.
Он фыркнул:
— Лера, только без этих сцен. Твоё дело — присматривать за домом. Ты же сама из бедной семьи, знаешь цену жилью. Вместо того чтобы благодарить, что мы тебя приютили…
— Приютили? — меня как будто прорвало. Голос стал незнакомым, жёстким. — Мы поженились, Игорь. Я твоя жена, а не приходящая работница. Я тебе не прислуга.
Свекровь возникла в дверях так быстро, будто подслушивала за стеной.
— Что за тон? — её голос взвизгнул. — Ты кто такая, чтобы здесь голос повышать? Да ты без нас… Ты где бы сейчас была, девочка? В своей комнатёнке с тараканами?
— Лучше с тараканами, чем с таким отношением, — вырвалось у меня.
Она побледнела, потом вспыхнула пятнами.
— Либо ты сейчас же заткнёшься и будешь работать, как положено, либо я тебя выкину отсюда на улицу. Без копейки. Поняла? Мой сын не обязан тебя содержать просто так!
Я смотрела на неё и вдруг очень ясно увидела: тонкая шея, дрожащая жила на виске, в руках — прихватка с петухами, которой она судорожно теребила край дверцы. Игорь стоял рядом, мялся, но молчал. Только выдал одно:
— Мама права. Твоё дело — прислуживать.
В груди что-то оборвалось. Но не сломалось. Скорее, щёлкнуло, как замок.
В ту ночь я лежала на своей половине кровати, уткнувшись лицом в подушку, слушала его ровное дыхание и шорох машин за окном. С кухни тянуло вчерашним супом и мокрой тряпкой. Я беззвучно плакала и шептала себе в темноте:
«Никогда больше. Никогда. Никто не будет говорить со мной как со служанкой».
Наутро я встала ещё раньше. Но теперь в голове был не только список дел по дому. Я достала из сумки свой старенький портативный компьютер, который привезла тайком, будто это была какая-то роскошь. Села за кухонный стол, пока все спали, и открыла свои старые записи. В провинции я уже подрабатывала через сеть — писала тексты для разных людей. Тогда это казалось мелочью, теперь — спасательным кругом.
Я нашла старые письма в ящике, отправила несколько новых. Через неделю мне ответили. Появилась первая работа. Я писала ночами, пока в ванной сохли полотенца, а в комнате за стенкой раздражённо сопела свекровь. Деньги приходили на мою личную карту — ту, о которой здесь никто не знал. Я начала откладывать. По чуть-чуть, но каждый раз, когда получала перевод, будто возвращала себе кусочек достоинства.
Днём я мыла полы, ухаживала за дядей свекрови, которого неожиданно «пристроили» к нам, потому что, как сказала она, «ты всё равно дома, девочка, тебе не трудно». Носила ему судно, меняла постель, стирала его вещи, вдыхая тяжёлый запах лекарств и старческого тела. Ночью резала глаза от монитора и от усталости. Свекровь всё чаще находила мне унизительные поручения: вытирать пыль на её коллекции фигурок по несколько раз, перекладывать бельё из одного шкафа в другой, перебирать крупу по зёрнышку.
— Привыкай, — повторял Игорь. — Твоё дело — прислуживать.
Он даже не замечал, как с каждым таким словом во мне росла тихая, твёрдая сила. Я стала выходить «в магазин» не только за продуктами, но и подышать. Познакомилась с продавщицей Настей, с соседкой тёть Зиной, которой помогла донести тяжёлую сумку. Они стали моими первыми союзниками в этом доме чужих правил. С ними я впервые позволяла себе шутить над своим положением, называя это «домашним рабством». Я говорила это с улыбкой, но каждый раз внутри что-то шевелилось — уже не только боль, но и злость.
Правда, настоящим поворотом стала вовсе не злость. А бумага.
В тот день свекровь позвала меня из кухни:
— Девочка, сбегай в комнату Игоря, в верхний шкаф. Там папка с нашими документами, зелёная такая. Надо одну справку найти.
Я залезла на стул, потянулась к верхней полке. Там стоял целый ряд папок, пахнущих пылью и старыми чернилами. Я взяла зелёную, но вместе с ней выскользнула тонкая серая, упала мне под ноги, рассыпав несколько листов.
Я машинально подняла их. На первом было написано: «Брачный договор». Наши с Игорем фамилии. В горле пересохло. Я помнила, как перед свадьбой отец заставил нас подписать этот договор. Я тогда обиделась на него: «Пап, ты что, мне не доверяешь?» Он серьёзно посмотрел и сказал: «Я юрист, Лера. Моя задача — защитить тебя, даже если ты сейчас не понимаешь зачем».
Я не читала тогда, честно. Подписала, доверившись его глазам.
Теперь, стоя на стуле в душной комнате, где пахло нафталином и старой мебелью, я начала читать. Чернила чуть расплылись от моих влажных пальцев. В одном из пунктов было чёрным по белому: квартира, в которую я переехала, оформлена на Игоря. Но ниже, мелким, очень аккуратным шрифтом, было условие: в случае унизительного обращения супруга и его родственников с женой, систематического неуважения и эксплуатации, право распоряжения этим жильём переходит к жене. Всё это ссылается на оценку подобной ситуации независимыми свидетелями или письменными показаниями.
Внизу — подпись моего отца. Его почерк я узнала сразу. Сердце грохнуло в груди так громко, что я боялась: сейчас ворвётся свекровь и заберёт у меня эти листы.
Я аккуратно собрала бумаги, положила лишнюю папку к себе в сумку, зелёную отнесла в кухню.
— Долго ты, девочка, — недовольно бросила свекровь. — Руки из плеч растут?
— Нашла всё, что нужно, — спокойно ответила я. Голос уже не дрожал.
Вечером я сидела на кухне, делая вид, что считаю, сколько крупы осталось. На самом деле передо мной лежала копия брачного договора. Я перечитывала тот пункт снова и снова. Каждое слово было, как ключ к замку, о существовании которого я даже не догадывалась.
Из жертвы я вдруг стала кем-то другим. Не сразу охотницей, нет. Сначала — осторожной, настороженной зверушкой, которая поняла, что у неё тоже есть зубы. Я почувствовала, как уголки губ сами тянутся вверх. Впервые за долгое время я улыбалась не из вежливости и не через силу. Я улыбалась, глядя на дверь, за которой ходил мой муж — мужчина, который считал, что я нанялась к нему в прислугу.
«Ничего, Игорёк, — подумала я, чувствуя, как внутри поднимается тихое, сильное терпение. — Скоро посмотрим, кто у кого будет стоять на коврике. У дверей твоей мамочки или у моих».
Я позвонила Кате вечером, когда дом наконец затих. Только холодильник гудел, да часы на стене отстукивали секунды, как будто подгоняли меня: решайся.
Катя была моей одногруппницей, единственной из нашего курса, кто сразу пошёл работать по специальности. Я долго ходила вокруг да около, спрашивала про её жизнь, а потом, сделав глубокий вдох, выложила всё, как есть. Про «девочку», про тряпку вместо имени, про «нанялась в прислугу». Про договор тоже сказала.
Она выслушала очень внимательно, без привычных шуток.
— Лер, — тихо сказала она. — Твой отец умница. Но один договор — это ещё не волшебная палочка. Нужно доказать, что всё именно так, как там написано. Свидетели, записи разговоров, может быть, письма. Ты готова?
Слово «готова» почему‑то резануло по сердцу. Я посмотрела на свои руки — сухие от вечной воды и моющих средств — и вдруг поняла: я уже давно готова. Готова перестать быть мебелью.
— Да, — ответила я. — Скажи, что делать по шагам.
Катя говорила спокойным, сухим голосом, как на консультации. Объяснила, какие фразы особенно важно записывать, как хранить копии, как фиксировать даты. Сказала, что если дойдёт до суда, ей не стыдно будет выйти там рядом со мной.
Когда мы попрощались, я сидела на табурете ещё долго. Кухня пахла пережаренным луком и хлоркой. В раковине лежала гора тарелок, и раньше этот вид вызывал у меня только усталость. А сейчас всё вокруг вдруг стало похоже на поле боя: каждая грязная чашка, как напоминание о том, кем меня здесь считают.
Первую запись я сделала через пару дней. Даже не специально — просто момент оказался слишком показательный. Свекровь собирала гостей к вечеру, бегала по квартире, распоряжалась, как генералиссимус.
— Девочка! — позвала она из зала. — Принеси мне тапочки и не шаркай, как деревенщина. И запомни: когда гости придут, в доме не должно быть видно, что тут живёт человек с твоим уровнем.
Я нажала кнопку на телефоне в кармане и улыбнулась. Не ей — стене.
— Конечно, — сказала я мягко. — Как вы скажете.
Таких записей стало много. Иногда меня саму тошнило от собственного голоса: покорного, тихого, вежливого. Но Катя повторяла: «Терпи. Чем спокойнее ты, тем яснее видно их отношение». Я терпела.
Настя и тёть Зина без лишних вопросов согласились стать свидетелями. Настя даже вспыхнула, когда услышала про договор:
— Так вот почему ты всё это время держалась! Я думала, ты просто смирная. Ладно, если что — я всё расскажу. Как он при мне на тебя кричал, как мать его тебя «прислугой» называла.
Тёть Зина только вздохнула тяжело:
— Эх, Леронька. Был бы у меня такой договор в молодости… Пиши меня первой в список.
Я записывала всё: даты, фразы, кто присутствовал. В тетрадке с цветочками, которую свекровь презрительно называла «школьной ерундой». Я стала прятать копии договора в разные места: одну — у Насти за прилавком, другую отдала тёть Зине, ещё одну отправила отцу почтой, написав короткую записку: «Пап, твоя страховка пригодилась. Я наконец проснулась».
Тем временем дома становилось всё тяжелее дышать. Игорь, почувствовав полную безнаказанность, совсем перестал стесняться.
— Лер, — тянул он по вечерам, валяясь на диване, — чай где? Что за жена, если я сам себе наливать должен? Ты же у нас по хозяйству, вот и хозяйничай.
Однажды он, не отрываясь от какого‑то фильма, бросил:
— Представляешь, Санька жаловался, что жена устает. Говорит, тяжело быть и на работе, и дома. А я ему: «Брат, ты просто не умеешь выбирать. Моя вон вообще ничего не делает, только по дому крутится. Как прислугу нанял».
Он засмеялся, а мне захотелось встать и уйти прямо тогда. Но я сидела на краю дивана, держа кружку с чаем, и спрашивала ровно:
— То есть ты правда считаешь, что я у тебя как прислуга?
Он даже не посмотрел на меня:
— Ну а что? Живёшь в моей квартире, за мои деньги. Твоя задача — чтобы мне было комфортно. Это нормально.
Запись в телефоне щёлкнула, сохранив ещё одну каплю яда.
Я стала напоминать сама себе зверя, который затаился в траве. Снаружи — та же Лера, аккуратная, тихая. Внутри — счётчик, в который падали монетки унижений, приближая тот самый момент.
Этот момент пришёл на праздник. Свекровь отмечала круглый день рождения, собиралась вся родня, даже дальняя. Квартира с утра гудела, как улей. Запахи слоёного теста, жареного мяса, селёдки под шубой смешались в тяжёлое облако, от которого мутнело в голове.
— Девочка, — свекровь поправляла на мне фартук, как на официантке. — Гостей встречаешь с улыбкой, но к столу не садишься. Будешь подавать, как положено. Молодёжь у нас должна работать.
Я кивнула. На мне было простое платье, волосы убраны в хвост. Я действительно выглядела как обслуга, и это меня устраивало: пусть думают, что победили.
К вечеру зал наполнился голосами. Смех, звон посуды, громкие тосты. Свёкор, покрасневший от жара кухни, что‑то рассказывал, все дружно хохотали. Я подливала компот, убирала грязные тарелки, ловила на себе сочувственные взгляды парочки дальних тёток. Никто, конечно, не вмешивался. Зато все видели.
Игорь разошёлся. Он любил быть в центре внимания, а тут слушатели — целый зал.
— Вот жена у меня, — хвастался он громко. — Золотые руки. Ни слова поперёк, всё по дому успевает. Не то, что сейчас пошло: феминизм там, равенство. У меня всё просто: кто сильнее зарабатывает, тот и отдыхает.
Кто‑то из мужчин одобрительно закивал. Я почувствовала, как внутри поднимается волна — не обиды уже, даже не злости. Какое‑то холодное, чёткое знание: сейчас.
И он сам подал мне сигнал.
Когда подали горячее, свекровь гордой птицей уселась во главе стола. Я поставила перед ней блюдо, развернулась, чтобы уйти на кухню, и тут Игорь, не глядя на меня, бросил на весь зал:
— Лер, убери тут со стола, как положено обслуживающему персоналу, а то у нас праздник, а не столовая.
В зале кто‑то хихикнул, кто‑то смущённо отвёл глаза. Мне показалось, что даже ложки перестали звенеть.
Я не ушла. Я поставила поднос на тумбу, сняла фартук и аккуратно сложила его на спинку стула. Руки не дрожали. Странно: всё это время я боялась именно этого момента, а теперь чувствовала только ясность.
— Знаешь, Игорь, — сказала я достаточно громко, чтобы услышали все, — ты сейчас сказал ключевую фразу.
Он удивлённо поднял на меня глаза:
— В смысле?
Я улыбнулась. Холодно, как никогда раньше.
— В смысле, что с этой секунды обслуживающий персонал в этом доме меняется. Надеюсь, твоей маме понравится.
Я достала из сумочки папку. Ту самую серую, такую беззащитную на вид. В зале действительно наступила тишина. Даже телевизор в соседней комнате, казалось, притих.
— Это что ещё за спектакль? — вскинулась свекровь. — Девочка, убери бумажки, потом почитаешь.
— Это не спектакль, — ответила я. — Это брачный договор, который ваш сын подписал перед свадьбой. И который я, наконец, прочитала.
Я открыла нужную страницу и стала читать вслух. Чётко, не спеша, проговаривая каждое слово про унизительное обращение, систематическое неуважение и эксплуатацию, про переход права распоряжения жильём к жене, если это будет подтверждено свидетелями и записями.
— Свидетели есть, — добавила я, закрывая папку. — Записи тоже. Несколько человек в этой комнате уже дали согласие рассказать всё, что видели. Некоторые — по соседству и в магазине. А ещё у меня есть подруга‑юрист и отец, который очень внимательно относится к словам «дочь» и «защита».
Я посмотрела на Игоря. Лицо у него стало серым, губы растянулись в какую‑то странную кривую улыбку.
— Лер, ты чего… Мы же семья… Зачем ты тут при всех…
— Семья? — я впервые за много месяцев позволила себе рассмеяться. — Семья — это когда жена не боится съесть кусок торта за одним столом с мужем. А когда одна сторона считает другую «обслуживающим персоналом» — это уже другое слово. Я его здесь произносить не буду, чтобы не портить праздник.
Свекровь вскочила, стул скрипнул о паркет.
— Это моя квартира! — закричала она. — Я всю жизнь на неё…
— Нет, — мягко перебила я. — С юридической точки зрения — это теперь моя квартира. И я очень благодарна вам за то, как старательно вы помогали мне собирать доказательства. Каждый раз, когда называли «девочкой», каждое ваше «ты здесь никто». Вы даже не представляете, насколько вы были убедительны.
Кто‑то из гостей шумно отодвинул тарелку, кто‑то попытался перевести разговор, но было поздно. Слова уже сказаны.
Я выпрямилась, почувствовав, как будто внутри меня наконец развернули плечи.
— Итак, Игорь, — сказала я уже тише, но он слышал каждую букву. — С сегодняшнего дня у нас новая расстановка сил. Ты со всеми своими инфантильными притязаниями и мамиными желаниями переезжаешь туда, где всегда жил душой. На коврик у входной двери своей мамочки. С чемоданом в руках. Без права распоряжаться моей жизнью и моим трудом. Здесь ты больше не хозяин. И не благодетель. Ты — гость, которого я не приглашаю.
Он попытался что‑то сказать, заикаясь, но слова вязли. Свекровь металась вокруг, хваталась то за сердце, то за спинку стула. Родственники делали вид, что их тут нет.
Через два дня Игорь действительно стоял у двери квартиры своей матери с одним чемоданом. Я видела это, потому что тёть Зина, возвращаясь из магазина, позвонила мне и тихо сказала:
— Стоит, как мальчик наказанный. Мать его шипит, как чайник, а он молчит.
Я в это время переклеивала обои в бывшей нашей спальне. Открыла окно настежь — выветривать запах старой жизни. Клеем пахло приятно, свежо. На полу стояли новые цветы в горшках, подаренные Настей и Катей «на новоселье», как они это назвали. Я ходила по комнате босиком и никак не могла привыкнуть к тому, что могу остановиться в любом месте, просто потому что хочу.
Постепенно квартира перестала быть «их домом», пропитанным свекровиными правилами. Я сняла тяжёлые шторы, впустила свет. Выкинула коврик у входа, тот самый, на котором меня столько раз встречали как прислугу. Купила другой — яркий, с надписью: «Здесь живут люди, а не вещи».
Работу я нашла почти сразу — Настя познакомила с хозяйкой небольшой мастерской, где требовалась аккуратная девушка. Я приходила домой уставшая, но впервые за долгое время это была приятная усталость. Я знала: здесь меня никто не встретит словами «где ужин», если я захочу просто лечь и помолчать.
Прошло несколько месяцев, когда в дверь позвонили. Был ранний вечер, на кухне пахло запечёнными яблоками, за окном мягко шумели машины. Я открыла — на пороге стоял Игорь.
Постаревший за это время, осунувшийся. В руках у него не было чемодана — только мятая шапка.
— Лер… — начал он и тут же опустил глаза. — Можно войти?
Я молча посторонилась. Он прошёл в зал, огляделся. На полке — мои книги, на диване — плед, который я сама выбирала, на стене — фотография с тёть Зиной и Настей. Здесь не осталось ни одной его вещи.
— Красиво у тебя, — тихо сказал он. — По‑настоящему… по‑домашнему.
Я ничего не ответила. Села в кресло напротив и ждала.
— Я… — он сглотнул. — Я хотел извиниться. Я понял, как… как неправильно всё было. Мама… она же, оказывается, совсем другая, когда нет тебя под рукой. Я теперь стираю, готовлю, бегаю по магазинам. И знаешь, я вдруг осознал, что ты всё это делала одна. И никогда… Я никогда даже «спасибо» не говорил.
Он говорил ещё долго. Про то, как ему тяжело, как он вспоминает, как я встречала его с работы, как скучает по тому, что «дома было тепло». Слово «прислуга» он не произнёс ни разу. Видимо, проглотил его вместе с материнскими котлетами.
— Дай мне второй шанс, — наконец выдохнул он. — Я изменюсь. Буду помогать, буду уважать. Мы же всё‑таки… мы же семья.
Я смотрела на него и внезапно поняла: я больше не злюсь. Не горю внутри, не хочу мстить. Передо мной сидит человек, который сам себе устроил урок взрослой жизни. И который хочет не меня вернуть — а тот удобный мир, где кто‑то другой несёт за него ответственность.
— Игорь, — сказала я спокойно. — Ты пришёл не ко мне, а к той Лере, которая когда‑то верила твоим обещаниям и готова была стирать тебе носки без лишних вопросов. Её больше нет.
Он вскинул голову, в глазах мелькнула паника.
— Но ты же… ты же всё ещё моя жена по документам, мы можем всё исправить…
— Документы, — я усмехнулась краем губ. — Странно слышать это именно от тебя. Помнишь, ты говорил, что я живу в твоей квартире и за твой счёт? Так вот, теперь ты живёшь у мамы, за её счёт, и это твой выбор. У тебя действительно есть два варианта. Либо взрослеть далеко от моей двери, учиться сам стирать свои вещи и уважать чужой труд. Либо так и остаться на своём законном месте — на коврике у порога маминой квартиры.
Я встала.
— Я тебе не враг. Я просто больше не твоя служанка. И не собираюсь возвращаться в ту роль, даже если ты будешь ползать у моих ног. Я выбрала свою жизнь. Без коврика, на который меня вытирают.
Мы подошли к двери. Он стоял, сгорбившись, как будто ждёт, что я в последний момент скажу: «Ладно, оставайся». Но внутри было тихо. Никакой жалости, только ясность и лёгкая грусть по потерянному времени.
— Прощай, Игорь, — произнесла я. — Дальше каждый идёт своей дорогой. И, пожалуйста, не путай больше жену и прислугу. Это опасно для здоровья твоего будущего.
Я закрыла дверь мягко, без хлопка. Прислонилась лбом к прохладной древесине и неожиданно засмеялась — тихо, почти беззвучно. За этой дверью начиналась чужая история. А моя — наконец принадлежала мне.