Он сказал это в четверг. В обычный ноябрьский четверг, когда за окном моросило что-то среднее между дождём и снегом.
– Я устал. Устал от твоих проблем, от твоих претензий, от всего этого. Еду к маме.
Я стояла у плиты. В руках была лопатка. На сковороде шкворчала картошка. Я смотрела на него и не понимала, о чём он говорит. О каких проблемах. О каких претензиях.
– Коля, что ты имеешь в виду?
– Анна, я двадцать четыре года терпел. Хватит.
Двадцать четыре года. Он сказал "терпел". Двадцать четыре года я думала, что мы живём. А он, оказывается, терпел. Как будто наша жизнь была для него наказанием. Как будто каждый день рядом со мной был испытанием, которое он героически выносил.
Николай ушёл в комнату. Я слышала, как он открывает шкаф, как шуршит пакетами. Картошка начала пригорать. Я выключила газ. Села на табуретку. И сидела так, пока он не вышел с сумкой в руках.
– Я позвоню, – сказал он.
Дверь закрылась. Тихо, без хлопка. Двадцать четыре года – и дверь даже не хлопнула. Как будто он выходил за хлебом. Как будто ничего особенного не произошло.
Я сидела на табуретке. Смотрела на пригоревшую картошку. И не могла пошевелиться.
***
Это было три месяца назад. Сейчас февраль. Я сижу на кухне, передо мной – стопка квитанций. Коммуналка за декабрь. За январь. Пени. Долг по кредиту. Ещё один долг по кредиту.
Я раскладываю их по кучкам. Это успокаивает. Создаёт иллюзию контроля. Вот электричество – отдельно. Вот газ – отдельно. Вот кредит номер один, вот кредит номер два. Каждая бумажка на своём месте. Порядок в хаосе.
Квартира молчит. Раньше здесь всегда что-то звучало – телевизор, радио, шаги Николая из комнаты на кухню и обратно. Теперь тишина такая плотная, что я слышу, как гудит холодильник. И этот гул кажется оглушительным.
Я открываю холодильник. Полпачки масла. Три яйца. Кусок сыра, который подсох по краям. И всё.
Есть не хочется. Уже третий месяц не хочется. Я завариваю чай. Пью его без сахара – сахар закончился на прошлой неделе, а идти в магазин не было сил.
Я закрываю холодильник. Смотрю на своё отражение в тёмном окне. Худое лицо. Волосы с первой сединой – когда она появилась? Усталые глаза. Сорок пять лет. Двадцать четыре из них – с человеком, который "терпел".
***
Мы познакомились в проектном институте. Мне было двадцать, ему двадцать два. Он работал инженером, я – в бухгалтерии. Высокий, немного неуклюжий, в очках. Смеялся громко и заразительно. Когда он входил в комнату, все оборачивались.
На корпоративе он пригласил меня танцевать. Наступил на ногу дважды. Извинялся так долго, что я рассмеялась.
– Ты красивая, когда смеёшься, – сказал он.
И я поверила. Поверила, что красивая. Поверила, что нужна. Поверила, что это – навсегда.
Он дарил мне цветы. Каждую неделю – один цветок. Роза, гвоздика, хризантема. Я ставила их в банку на подоконнике общежития. Соседки завидовали.
– Анна, твой опять приходил. С цветком, – говорила Света из соседней комнаты. – Повезло тебе.
Повезло. Я тоже так думала.
Через год мы поженились. Свадьба была скромной. Загс, ресторан на двадцать человек, торт с розами из крема. Валентина Петровна, его мама, смотрела на меня так, будто я украла у неё что-то ценное. Но я тогда не обратила внимания. Мне было двадцать один. Я была счастлива.
На свадьбе она подошла ко мне и сказала:
– Ты береги моего Колечку. Он у меня нежный.
Нежный. Сорокасемилетний мужчина, который сбежал к маме, потому что "устал от проблем".
Первые годы мы жили у его родителей. Комната в хрущёвке, раскладной диван, общая кухня. Валентина Петровна готовила для Коли отдельно – ему нельзя было острое, нельзя жареное, нельзя то, нельзя это. Я пыталась помогать. Она говорила: "Не надо, я сама". И улыбалась так, что хотелось сбежать.
– Мама лучше знает, что мне нужно, – говорил Николай, когда я жаловалась.
Мама лучше знает. Это я слышала все эти годы.
Когда родилась Даша, мы наконец получили свою квартиру. Однокомнатную, на окраине. Я была счастлива. У нас был свой дом. Своя жизнь. Я думала – теперь всё будет хорошо.
Роды были тяжёлыми. Тринадцать часов. Николай ждал в коридоре. Когда мне вынесли Дашу – маленький кричащий свёрток – я плакала от счастья.
– Девочка, – сказал Николай. И я увидела в его глазах что-то похожее на разочарование.
Он хотел сына. Я это знала. Но думала – полюбит дочь. Куда денется.
Он любил её. По-своему. Издалека. Как любят картину на стене – красиво, но не трогать.
***
Звонит телефон. Я вздрагиваю. Номер незнакомый.
– Алло?
– Анна Владимировна? Это из банка. По поводу вашей задолженности.
Я слушаю. Киваю. Говорю "да", "понимаю", "постараюсь". Кладу трубку.
Задолженность. Первый кредит мы взяли пять лет назад, на ремонт. Вернее, я взяла. У Николая была плохая кредитная история. Поэтому оформили на меня.
– Это же наша квартира, – сказал он тогда. – Какая разница, на кого.
Никакой разницы. Пока мы вместе. А теперь разница есть.
Ремонт был нужен. Обои отклеивались, плитка в ванной треснула, окна продувались. Мы жили в этой квартире девятнадцать лет, и она требовала внимания.
– Давай сделаем нормально, – сказал Николай. – Один раз и на всю жизнь.
На всю жизнь. Смешно.
Второй кредит – два года назад. Валентине Петровне понадобилась операция. Срочно. Николай сидел на кухне, смотрел в стол и говорил:
– Мама умрёт. Если не сделать операцию, она умрёт.
Я пошла в банк на следующий день. Оформила на себя. Потому что это его мама. Потому что я – жена.
Валентина Петровна выздоровела. Прожила ещё два года. И ни разу не сказала мне "спасибо". Ни разу не спросила, как я справляюсь с выплатами. Ни разу не предложила помочь.
Зато каждый раз, когда Николай к ней приезжал, она говорила:
– Сынок, ты такой худой. Она тебя не кормит?
Она – это я. Невестка, которая спасла ей жизнь.
***
Я достаю из шкафа старый свитер Николая. Серый, с растянутым воротом. Он забыл его, когда уходил. Или не захотел брать.
Свитер пахнет им. Этот запах – одеколон, который я дарила ему на каждый день рождения, пот, что-то неуловимо его. Столько лет я знала этот запах. Просыпалась рядом с ним. Засыпала.
Я прижимаю свитер к лицу. Вдыхаю. И понимаю – я не скучаю. Я не скучаю по нему. Я скучаю по тому, что было когда-то. По молодому парню с цветком в руках. По тому, кто смеялся громко и заразительно. Того человека больше нет. Может, и не было никогда.
Я отодвигаю свитер. Складываю аккуратно. Кладу в пакет.
Не буду хранить. Не буду.
Пальцы подрагивают. Совсем немного.
***
Николай потерял работу. Институт закрылся. Он сидел дома полгода. Искал вакансии. Или говорил, что ищет.
Я тогда уже работала из дома – делала бухгалтерию для маленьких фирм. Платили мало, но стабильно. Этих денег хватало на еду. На коммуналку. На ребенка.
– Ты же понимаешь, – говорил Николай, – сейчас кризис. Работы нет.
Я понимала. Я всегда понимала.
Он вставал поздно. Завтракал. Садился за компьютер. Играл в какие-то игры. Иногда открывал сайты с вакансиями. Смотрел пять минут. Закрывал.
– Там одна ерунда, – говорил он. – Платят копейки.
А я работала. За свои "копейки". Потому что кто-то должен.
Он нашёл работу через полгода. Но эти полгода я помню до сих пор. Каждый рубль. Каждую бессонную ночь, когда я считала, хватит ли до зарплаты. Каждый раз, когда он говорил: "Купи мне сигареты" – и я покупала, потому что он нервничал, потому что ему тяжело.
А мне? Мне было легко?
Однажды я сорвалась.
– Коля, ты можешь хотя бы посуду помыть? Я работаю, а ты целый день дома.
– Я ищу работу. Это тоже работа.
Искать работу – это работа. А готовить, стирать, убирать, следить за ребёнком и зарабатывать деньги – это, видимо, отдых.
Я больше не срывалась. Научилась молчать.
***
Лида приходит без предупреждения. Стучит в дверь, и когда я открываю, она уже заходит, не спрашивая разрешения.
– Ты ела сегодня?
– Доброе утро тебе тоже.
– Анна. Ты ела?
Я молчу. Лида качает головой. В руках у неё пакет – хлеб, молоко, сыр, колбаса.
– Садись. Я сделаю бутерброды.
Лида – моя подруга ещё со школы. Она знает меня всю жизнь. Знает, когда я вру. Знает, когда мне плохо. Знает, когда нужно просто прийти и накормить.
Я сижу за столом. Смотрю, как она режет хлеб, как намазывает масло. Её руки уверенные, быстрые. На ней яркий шарф – оранжевый с зелёным. Лида всегда носит яркое. Говорит, что жизнь и так серая.
– Ешь, – она ставит передо мной тарелку.
Я беру бутерброд. Откусываю. Жую. Глотаю. Это требует усилий. Как будто я разучилась есть.
– Он звонил? – спрашивает Лида.
– Нет. Прислал СМС.
– Что написал?
– Что нужно продать квартиру и разделить деньги.
Лида ставит чашку на стол. Резко. Чай выплёскивается на скатерть.
– Продать квартиру. Которую ты обставила. На которую ты взяла кредит. Который платишь ты.
– Квартира общая. По закону.
– К чёрту закон. Он за двадцать четыре года что сделал? Пальцем о палец не ударил.
– Лида.
– Что – Лида? Ань, ты двадцать четыре года его содержала. Он сидел без работы – ты работала. Он получал копейки – ты крутилась. Ему нужны были деньги – ты брала кредиты на своё имя.
Я смотрю в чашку. Чай остывает.
– Он так сказал?
– Что?
– "Устал от твоих проблем"?
– Да.
Лида молчит. Потом говорит:
– От твоих проблем. Не "от наших". Не "от общих". От твоих.
Я киваю. Да. Именно так он и сказал. Мои проблемы. Как будто кредиты были моей прихотью. Как будто ремонт был нужен только мне. Как будто операция его маме – это моя личная проблема.
– Ань, – Лида берёт меня за руку. – Ты же понимаешь, что он – говно?
Я молчу. Понимаю ли? Столько лет я убеждала себя в обратном. Столько лет искала оправдания. Столько лет верила, что он изменится.
– Я не знаю, – говорю я. – Я больше ничего не знаю.
***
Даша звонит вечером. Её голос в трубке – тёплый, тревожный.
– Мам, ты как?
– Нормально, дочка. Работаю.
– Мам. Я знаю, что ты врёшь.
Двадцать два года. Она выросла. Живёт в другом городе, учится в магистратуре. Умная девочка. Моя девочка.
– Я справляюсь, – говорю я. – Правда.
– Папа мне звонил.
Я молчу. Сердце сжимается. Что он ей наговорил?
– Сказал, что ты его выгнала. Что ты делала его жизнь невыносимой. Что он больше не мог.
Ладони холодеют. Я сжимаю телефон.
– Даша...
– Мам. Я не верю ему. Я жила с вами столько лет. Я видела, кто что делал.
Я закрываю глаза. Слёзы текут сами. Я не плачу. Просто текут – и всё.
– Ты там? – спрашивает Даша.
– Да.
– Мам. Помнишь, когда мне было двенадцать, я болела ангиной? Папа был дома. Ты уехала на работу – срочный отчёт. И он позвонил тебе через час, потому что не знал, как дать мне лекарство.
Я помню. Она лежала с температурой тридцать девять. Я оставила всё расписанное – какую таблетку, когда, сколько воды. Он позвонил и спросил: "А какую именно?"
– Мам, я приеду на весенние каникулы. Ладно?
– Ладно.
– Держись. Я тебя люблю.
– Я тебя тоже.
Я кладу телефон. Сижу в темноте. Не включаю свет.
Она не верит ему. Моя дочь не верит ему.
Это единственное, что держит меня на плаву.
***
Новый год я встретила одна. Первый раз за двадцать четыре года.
Купила маленький торт. Поставила на стол бутылку шампанского. Включила телевизор – там что-то пели, кто-то поздравлял. Я не слушала.
В одиннадцать позвонила Даша.
– Мам, с наступающим!
– С наступающим, дочка.
– Ты там не грусти. Это просто день. Обычный день.
Обычный день. Она права. Просто день, когда все вокруг счастливы, а ты сидишь одна в пустой квартире и не знаешь, зачем открыла шампанское.
Я выпила два бокала. Легла спать в половине первого. Утром проснулась с головной болью и странным чувством – как будто что-то закончилось. Не год. Что-то большее.
***
Я начинаю разбирать шкафы. Не знаю зачем. Может, чтобы занять руки. Может, чтобы не думать.
В старой коробке – фотографии. Свадебные. Мы на море – единственный раз, когда ездили отдыхать. Николай молодой, улыбается.
Море. Это было пятнадцать лет назад. Даша была ещё маленькой, семь лет. Мы копили два года. Я откладывала по чуть-чуть с каждой зарплаты.
– Поедем на море, – говорила я Геннадию. – Даша ни разу не видела моря.
– Дорого, – отвечал он.
Но я копила. И мы поехали. Неделя в Анапе. Маленький домик без удобств. Общий душ во дворе. Но море – настоящее, синее, бесконечное.
Даша бегала по пляжу, визжала от восторга. Я смотрела на неё и плакала от счастья.
– Чего ревёшь? – спросил Николай.
– Просто так. От радости.
Он пожал плечами. Пошёл покупать пиво.
Больше мы на море не ездили. Каждый год что-то мешало. То денег нет, то времени, то "потом, в следующем году".
Следующий год так и не наступил.
Я смотрю на свадебную фотографию. Молодая девочка в белом платье. Счастливая. Глупая. Она не знала, что её ждёт. Не знала, что через двадцать четыре года будет сидеть одна в пустой квартире и разбирать фотографии.
Рядом с ней – парень в костюме. Тоже счастливый. Тоже молодой.
Я вглядываюсь в его лицо. Ищу что-то. Какой-то знак. Какую-то подсказку – было ли видно с самого начала? Можно ли было понять?
Его глаза на фотографии смотрят мимо камеры. Куда-то в сторону. К кому-то за кадром.
***
Он всё чаще уезжал к маме. "Помочь". Чем помочь? Я не спрашивала. Мне было некогда спрашивать. Я работала.
Однажды я заглянула в его телефон. Не специально. Он оставил его на столе, пришло сообщение, экран загорелся.
"Сынок, приезжай. Я напекла пирожков с капустой, твоих любимых".
Пирожки с капустой. Его любимые.
За все эти годы я ни разу не слышала, что он любит пирожки с капустой. Ни разу. Я готовила ему борщ, котлеты, плов. Он ел. Иногда хвалил. Но никогда не говорил, что любит что-то конкретное.
А мама знала. Мама помнила. Мама пекла.
Я закрыла его телефон. И почувствовала что-то странное. Не злость. Не обиду. Пустоту.
***
В старой записной книжке – телефоны людей, с которыми я работала когда-то. Коллеги из института. Клиенты. Знакомые.
Я листаю страницы. Пожелтевшая бумага, выцветшие чернила. Некоторые номера уже не существуют – с тех пор сменились коды, появились мобильные.
Ольга Сергеевна – мы вместе начинали в бухгалтерии. Она потом открыла своё агентство. Маленькое, но работающее. Я слышала о ней иногда – от общих знакомых. "Ольга молодец, развивается".
Я смотрю на номер. Думаю: а вдруг она сменила телефон? А вдруг не помнит меня? А вдруг...
Останавливаю себя. "А вдруг" – это то, чем я жила все эти годы. А вдруг ему станет плохо. А вдруг он обидится. А вдруг я сделаю хуже.
Хватит.
Набираю номер.
– Алло?
– Ольга Сергеевна? Это Анна. Анна Владимировна. Мы работали вместе...
– Анна? Господи, сколько лет! Как ты?
И я начинаю говорить. Про всё. Про Николая. Про кредиты. Про то, что ищу работу.
Она слушает. Не перебивает. Потом говорит:
– Приезжай завтра ко мне в офис. Поговорим.
Я кладу трубку. Руки дрожат. Но это другое дрожание. Не от страха. От чего-то похожего на надежду.
***
Ночью я не сплю. Лежу в темноте, смотрю в потолок.
Двадцать четыре года. Большая часть моей взрослой жизни. И что я могу вспомнить?
Я вспоминаю, как стирала его рубашки. Как готовила обед, ужин, завтрак. Как отвозила Дашу в школу, в кружки, к врачу. Как работала ночами. Как экономила на себе, чтобы хватило на всех.
Помню, как хотела купить себе новое платье. Красивое, синее, с белым воротничком. Видела его в магазине, примерила. Оно идеально сидело.
– Сколько? – спросил Николай.
– Три тысячи.
– Дорого. У тебя же есть платья.
Есть. Старые, застиранные, не по размеру. Но – есть.
Я не купила то платье. Положила обратно на вешалку. Пошла домой.
А он? Что делал он?
Приходил с работы. Ужинал. Смотрел телевизор. Ложился спать.
По выходным – к маме. "Помочь".
Когда я болела – варил пельмени. Один раз за все годы. Я это помню, потому что это было исключением.
Один раз за двадцать четыре года.
***
Утром я еду к Ольге Сергеевне. Метро, две пересадки, ещё автобус. Раньше я не замечала дорогу – голова была занята другим. Теперь смотрю в окно. Город живёт. Люди идут, едут, спешат. Им нет дела до меня. И мне нет дела до них. Но мы все – часть чего-то. Большого. Продолжающегося.
Женщина напротив читает книгу. Мужчина рядом смотрит в телефон. Девочка лет пяти прижимается к маме и смотрит в окно. Обычные люди. Обычная жизнь.
Я тоже обычная. Одна из миллионов. И это почему-то успокаивает.
Офис Ольги – две комнаты в бизнес-центре. Она постарела. Мы обе постарели. Морщины. Но глаза – живые, яркие.
– Садись, – она наливает мне кофе. – Рассказывай.
Я рассказываю. Коротко, без деталей. Она слушает.
– Значит, тебе нужна работа.
– Да.
– Бухгалтерия?
– Да. Это то, что я умею.
– Умеешь хорошо?
– Очень хорошо.
Она смотрит на меня. Улыбается.
– Ты изменилась. Раньше ты бы сказала "ну, более-менее". Или "стараюсь".
– Раньше мне было двадцать.
– А теперь?
– Теперь мне сорок пять. И у меня нет времени на "более-менее".
Ольга кивает.
– Начнёшь со следующей недели. Оформим официально. Зарплата – не бог весть что, но стабильно.
Я молчу. Потом говорю:
– Спасибо.
– Не за что. Ты хороший специалист. Я помню.
Я выхожу из офиса. На улице солнце – слабое, февральское, но солнце. Я поднимаю лицо к небу. Закрываю глаза.
Первый раз за три месяца я чувствую что-то кроме пустоты.
***
Дома я смотрю на себя в зеркало. Худая. Бледная. Под глазами тени. Волосы давно не стрижены.
Завтра запишусь к парикмахеру. Послезавтра куплю новую блузку.
Столько лет я была "женой Николая". "Мамой Даши". "Той, которая справится". А кем была я сама?
Не знаю. Забыла. Или никогда не знала.
Может, теперь узнаю.
***
Вечером я разбираю документы. Кредитный договор номер один. Кредитный договор номер два. Мои подписи. Моё имя.
"Заёмщик: Иванова Анна Владимировна".
Не "Ивановы". Не "семья". Я одна.
Ремонт – я. Операция его мамы – я. Он не вложил ни рубля. Только слова. "Это же наше". "Какая разница". "Мы же семья".
Семья. Где он был, когда нужны были деньги? Где он был, когда нужна была помощь? Он был у мамы. Ел пирожки с капустой.
Я откладываю документы. Иду на кухню. Наливаю чай.
Тишина в квартире больше не давит. Она просто есть. Как стены. Как пол. Как я.
***
Лида звонит.
– Ну что?
– Нашла работу.
Пауза.
– Анна. Ты серьёзно?
– Да. Выхожу на следующей неделе.
– Господи. Я так рада. Ты – молодец.
Молодец. Странное слово. Меня так давно не называли.
– Лида.
– Что?
– Спасибо. Что пришла тогда. С бутербродами.
– Дура. Для чего друзья.
Я улыбаюсь. Первый раз за три месяца – улыбаюсь по-настоящему.
***
Я иду в загс подавать заявление на развод. Одна. Без адвокатов. Пока – только заявление.
Женщина за стойкой смотрит на меня устало. Она видела тысячи таких, как я. Может, десятки тысяч.
– Заполните бланк. Вот здесь и здесь.
Я заполняю. Имя. Фамилия. Дата заключения брака.
Двадцать четыре года назад. Лето. Жара. Белое платье. Счастье, которое казалось вечным.
Я подписываю. Отдаю бланк.
– Ваш супруг получит уведомление.
– Хорошо.
Выхожу на улицу. Стою. Дышу.
Всё. Первый шаг сделан.
***
Вечером снимаю обручальное кольцо. Оно оставляет белую полоску на пальце – след прожитых лет.
Я держу его на ладони. Тонкое золото. Внутри – гравировка: "Н+ А". Николай и Анна. Мы должны были быть вместе навсегда.
Кладу кольцо в шкатулку. Закрываю.
Не выбрасываю. Это часть моей жизни. Пусть лежит. Как фотографии. Как воспоминания. Как всё, что было.
Но носить больше не буду.
***
Проходит неделя. Я выхожу на работу.
Офис маленький. Две комнаты. Четыре человека. Компьютер, бумаги, кофемашина в углу.
– Это Анна Владимировна, – говорит Ольга. – Наш новый бухгалтер.
Молодая девушка улыбается. Парень за соседним столом кивает. Пожилая женщина поднимает глаза от документов.
– Добро пожаловать.
Я сажусь за стол. Включаю компьютер. Руки помнят, что делать. Цифры, таблицы, отчёты. Это я умею. Это моё.
К обеду Ольга приносит мне чай.
– Как?
– Нормально. Осваиваюсь.
– Осваивайся. Времени – сколько нужно.
Она уходит. Я сижу, смотрю на экран.
Я работаю. Я зарабатываю деньги. Я – не чья-то жена. Не чья-то тень. Я – Анна. Человек. Отдельный.
***
Николай звонит через две недели после подачи на развод.
– Анна. Нам надо поговорить.
– Говори.
– Не по телефону. Приеду.
– Нет.
Пауза.
– Что значит "нет"?
– Это значит – нет. Мы можем поговорить по телефону. Или через адвокатов. Приезжать не надо.
Он молчит. Я слышу его дыхание в трубке. Потом:
– Ты изменилась.
– Да.
– Анна, я не хотел так. Я просто устал. Понимаешь?
– Николай. Квартиру я продавать не буду. Кредиты плачу я, потому что они на моё имя. Если хочешь раздел имущества – подавай в суд.
– Ты не можешь так.
– Могу.
– Это нечестно.
Я молчу. Потом говорю:
– Знаешь, что нечестно? Нечестно – это двадцать четыре года быть единственной, кто тянет семью. Нечестно – это взять два кредита на моё имя, потому что у тебя "плохая история". Нечестно – это услышать "устал от твоих проблем", когда проблемы были общими. А я – просто живу дальше. Без тебя.
Я кладу трубку. Пальцы подрагивают. Но голос был ровным. Почти.
***
Даша приезжает на весенние каникулы. Обнимает меня в дверях. Долго не отпускает.
– Мам. Ты похудела.
– Немного.
– Ты ешь?
– Ем. Лида следит.
Она смеётся. Проходит в квартиру. Смотрит вокруг.
– Тут тихо.
– Да.
– Тебе не одиноко?
Я думаю. Одиноко ли мне?
– Раньше было. Теперь – нет. Привыкла.
Даша садится на диван. Я сажусь рядом.
– Мам. Почему вы так долго были вместе? Если всё было... так.
Я думаю. Как объяснить? Как рассказать про все эти годы "а вдруг станет лучше"? Про надежду, которая умирала медленно, по капле, и всё равно не умерла до конца?
– Потому что я верила. Верила, что семья – это главное. Что надо терпеть. Что когда-нибудь он изменится.
– Он не изменился?
– Нет. Он стал ещё больше... собой.
Даша кладёт голову мне на плечо.
– Мам. Ты справишься.
– Я знаю.
И это правда. Я справлюсь. Уже справляюсь.
***
Вечером мы с Дашей смотрим старые фотографии. Она маленькая, в панамке, на пляже. Я молодая, счастливая, с ней на руках.
– Ты была красивая, – говорит Даша.
– Была?
– И есть. Просто... другая.
Другая. Да. Я другая.
– Мам. А ты не жалеешь? О тех годах?
Я смотрю на фотографию. Молодая женщина с ребёнком на руках. Она не знала, что её ждёт. Не знала, что муж "терпел". Не знала, что однажды останется одна.
– Нет. Не жалею. Потому что из тех лет – ты. И это стоит всего.
Даша обнимает меня. Крепко.
– Я тебя люблю, мам.
– Я тебя тоже. Больше всего на свете.
***
Март заканчивается. Начинается апрель. Тает снег. Из-под сугробов появляется земля – чёрная, мокрая, живая.
Я стою у окна. Смотрю на двор. Дети играют на площадке. Женщина выгуливает собаку. Мужчина несёт пакеты из магазина.
Жизнь продолжается. Моя – тоже.
Я работаю. Плачу кредиты. Готовлю себе еду – нормальную, не только чай. Хожу к парикмахеру. Покупаю цветы – себе. Тюльпаны, жёлтые.
Николай подал встречный иск на раздел имущества. Будет суд. Будут адвокаты. Будет долго и нервно.
Но я справлюсь. Уже справляюсь.
***
Иногда я думаю о нём. О том, как он сейчас живёт у мамы. Ест пирожки с капустой. Жалуется на меня. Говорит, что двадцать четыре года "терпел".
И я понимаю, что он так и не повзрослел. Ему сорок семь лет, а он всё ещё маменькин сынок. Всё ещё ждёт, что кто-то решит его проблемы. Всё ещё не понимает, что проблемы были общими. А отвечала за них – я одна.
Мне не жалко его. И не злюсь. Просто – всё равно. Как будто он был персонажем из прошлой жизни. Важным, но прошедшим.
***
Лида приходит с бутылкой вина.
– Отметим?
– Что?
– Твоё возвращение к жизни.
Я смеюсь. Она права. Это возвращение. Медленное, тяжёлое, но возвращение.
Мы сидим на кухне. Пьём вино. Разговариваем о работе, о детях, о жизни. Обо всём и ни о чём.
– Анна, – говорит Лида. – Я тебе давно хотела сказать.
– Что?
– Ты – сильная. Всегда была. Просто не знала об этом.
Я смотрю на неё. Думаю: сильная ли я? Или просто делала то, что нужно? Потому что кто-то должен был?
– Не знаю, – говорю я. – Может, и сильная. Теперь.
– Теперь – точно.
Мы чокаемся. Вино тёплое, терпкое. За окном темнеет. Квартира больше не пустая. Она – моя.
***
Ночью я лежу в темноте. Не сплю. Думаю.
Сорок пять лет. Большая часть жизни – позади. Что впереди?
Не знаю. И это нормально. Впервые за столько лет я не знаю, что будет – и это не пугает. Это освобождает.
Я дышу. Слушаю тишину. Она больше не гнетущая. Она – спокойная. Моя.
Завтра будет новый день. Работа. Люди. Жизнь. Проблемы – да, будут. Кредиты – да, висят. Суд – да, впереди.
Но я справлюсь. Потому что справлялась всегда. Просто теперь буду справляться для себя.
***
Утром просыпаюсь рано. Солнце бьёт в окно. Апрельское, яркое, настоящее.
Я встаю. Иду на кухню. Варю кофе. Настоящий, в турке – давно себе не делала.
Пью, стоя у окна. Смотрю на город. Он просыпается. Машины, люди, звуки.
Я – часть этого города. Часть этой жизни. Не чья-то жена. Не чья-то тень. Просто – человек.
Анна Владимировна. Сорок пять лет. Работает бухгалтером. Живёт одна.
И это – нормально. Это – я.
***
Я надеваю пальто. Беру сумку. Выхожу из квартиры.
На лестничной площадке сталкиваюсь с соседкой. Она улыбается.
– Доброе утро.
– Доброе.
Раньше я проходила мимо. Не замечала. Некогда было замечать.
Теперь – есть время. Есть внимание. Есть я.
Спускаюсь по лестнице. Открываю дверь подъезда.
Солнце. Весна. Жизнь.
Впереди – неизвестно что. Но это моё "неизвестно что". И я готова к нему.
Двадцать четыре года я была частью "мы". Теперь учусь быть "я".
И это – самый важный урок.
Благодарю вас за то, что прошли этот путь вместе со мной. Если вы узнали в этой истории себя – помните, никогда не поздно начать жить для себя 🙏