История о том, как я перестала быть «недостойной» и нашла себя!
Дождь стучал по подоконнику моей съемной однушки, а я смотрела на два платья, разложенных на кровати. Черное, строгое, от Massimo Dutti — Матвей сказал, что оно «подчеркивает статус». И синее, в горошек, с пышной юбкой — я купила его сама на распродаже, оно напоминало мне бабушкины платья из детства. Рука потянулась к синему, но внутренний голос, заученный за три года, прошептал: «Ты что, с ума сошла? На юбилей его мамы? Он же тебя убьет взглядом».
Меня зовут Аня. Мне двадцать девять, я работаю копирайтером в небольшом digital-агентстве, люблю писать рассказы, которые никто не читает, и собирать засушенные цветы в старые книги. Моя жизнь была тихой гаванью, пока в нее не ворвался ураган по имени Матвей.
Мы встретились на конференции, где я скромно сидела в последнем ряду, а он блистал на сцене. Он был тем, кого называют «self-made man»: молодой, амбициозный владелец IT-стартапа. После выступления он подошел ко мне — уверенно, как будто уже знал, что я скажу «да». — «Вы единственная здесь, кто действительно слушал, а не листал ленту в телефоне. Позвольте купить вам кофе». Его обаяние было таким же острым и неотразимым, как запах дорогого парфюма, который от него исходил.
Сначала это напоминало сказку. Рестораны с видом на ночной город, букеты, которые даже не помещались в дверь, такси вместо метро, его уверенность: «Аня, ты слишком талантлива для этой конторы. Я научу тебя правильно продавать себя». Я верила. Как верила, когда он, смеясь, называл мой стиль «милым бохо-шиком» и заменил весь мой гардероб на «капсульный, соответствующий положению». Как верила, когда он исправлял мое произношение некоторых слов («Не «звОнит», дорогая, «звонИт». Такие мелочи выдают») и объяснял, какие темы подходят для разговора в его кругу.
Потом появились правила. Не сразу. Сначала — как забота о наших «гармоничных отношениях».
«Анечка, милая, ты же понимаешь, что мои партнеры — люди серьезные. Твои истории про котиков и рецепты брауни в Instagram… Это мило, но не респектабельно. Давай я помогу тебе вести блог? Бизнес-тематика, вдохновляющие цитаты». — «Хорошо, Матвей».
«Дорогая, на ужин к родителям лучше надеть каблуки. Эти твои удобные балетки… они для прогулок в парке. Ты же хочешь произвести хорошее впечатление?» — «Хорошо, Матвей».
«Знаешь, я поговорил с Сережей, он как раз ищет человека в отдел маркетинга. Зарплата в два раза выше. Я уже передал ему твое резюме. Твоя нынешняя работа — это несерьезно для моей девушки». — «Хорошо, Матвей».
«Хорошо» стало моим щитом. Оно означало: «Я сдаюсь, лишь бы не было скандала». Скандал с Матвеем был похож на контролируемый взрыв: ледяное молчание, взгляд, от которого холодело внутри, а потом разбор полетов, где моя «неблагодарность» и «недальновидность» раскладывались по пунктам, как в бизнес-плане. Итог был всегда один — мои извинения. Мои обещания «стать лучше».
Его мама, Галина Петровна, была его идеалом в юбке. Женщина с лицом, на котором застыла вежливая усталость, и глазами, умеющими за секунду оценить стоимость всего на тебе: от сережек до перспектив. Она принимала мои подарки с легкой гримасой («О, опять эти свечи… У меня аллергия на ароматы, но спасибо») и делала комплименты, которые резали глубже оскорблений: «Какое интересное платье, Аня. Сразу видно — творческий человек, не скован условностями». А Матвей потом вздыхал, гладя меня по руке: «Мама, она у меня свободная художница. Мы над этим работаем».
В итоге я надела черное платье. Оно было чуть велико в плечах. Я накрасилась так, как он любил — «естественный, но дорогой» макияж. В зеркале смотрела на меня чужая, подтянутая, правильная девушка. И очень несчастная.
Подъезд у их дома был мраморным, лифт — бесшумным. Я держала в руках торт «Прага» из той самой кондитерской, что любила Галина Петровна, и букет белых хризантем («Никаких дешевых роз, Аня, это безвкусица»).
Дверь открыл Матвей. Он окинул меня быстрым, проверяющим взглядом, кивнул одобрительно и поцеловал в щеку. — «Иди в гостиную, мама уже всех собрала. И… постарайся сегодня не молчать в углу, хорошо? Будь активнее».
В просторной гостиной с панорамными окнами уже сидело человек двенадцать. Родственники, пара друзей Галины Петровны, коллега Матвея с женой. Все говорили негромко, размеренно. Меня представили общим кивком. Я села на краешек кресла, положив торт на колени, будто это был мой пропуск на этот праздник.
Галина Петровна восседала в центре дивана. Её бархатное платье цвета бургунди казалось выкованным из одного куска. Стол ломился от изысканных закусок, которых я не знала по названиям.
Начались тосты. Первым, конечно, был Матвей.
— Мама, семьдесят лет — это не возраст, это шкала ценностей. Ценностей, которые ты мне привила. Ты всегда была моим главным инвестором и самым строгим критиком. Благодаря тебе я научился главному — видеть суть и не довольствоваться малым. Ты воспитала во мне победителя. За тебя.
Бокалы звякнули. Я потянулась к своему, но Матвей едва заметно покачал головой — я была за рулем. Он вызвал для меня такси, забыв, что я сама хотела выпить бокал вина в этот тяжелый вечер.
За ним поднялась сестра, Ирина.
— Тетя Галя, ты всегда была для нас маяком. И мы все так рады, что Матвей пошел по твоим стопам — такой же сильный, требовательный, знающий цену себе и всему вокруг. Настоящий лидер. — Её взгляд скользнул по мне, задержался на моем платье. — И так трогательно видеть, как он вкладывается не только в бизнес, но и в… личные проекты. Это достойно уважения.
Меня затрясло от слова «проект». Я улыбалась. Откусывала микроскопический канапе с икрой. Чувствовала, как туфли жмут, а в горле стоит ком.
Тост коллеги был о «безупречном вкусе и железной воле» именинницы. Тост подруги — о том, как Галина Петровна «одна, но с гордо поднятой головой, вырастила такого замечательного сына». Каждое слово было кирпичиком в стене, отделявшей их «золотой» мир от моего «глиняного».
И вот поднялся дядя Матвея, Владимир, солидный мужчина с пронзительным взглядом.
— Галя, мы с тобой прошли долгий путь. И я помню, как ты переживала за Матвея, хотела для него только самого лучшего. И глядя на него сегодня, я понимаю — твои инвестиции окупились стократно. Он вырос золотым мальчиком. Успешным, целеустремленным, безупречным. — Он сделал театральную паузу, обвел всех взглядом. — И мы все, конечно, немного волновались, когда он… обратил внимание на скромную девушку из простой семьи. Но теперь я вижу, что даже здесь Матвей проявляет свои лучшие качества. Взять такую… неограненную, скажем так, личность. И пытаться её… — он поискал слово, — шлифовать. Воспитывать. Это настоящий труд. Подвиг, я бы сказал, во имя любви.
В комнате стало тихо. Гулко тихо. Кровь прилила к щекам, потом отхлынула, оставив ледяное онемение. Я посмотрела на Матвея. Он улыбался. Снисходительно-благодарной улыбкой и кивнул дяде, как союзнику. Он не покраснел. Не перебил. Не сжал мою руку под столом.
А потом заговорила сама Галина Петровна. Она поднялась, поправила безупречную складку платья.
— Спасибо, дорогие. Вы правы. Матвей — моя главная победа. Золотой мой мальчик. — Она повернула голову в мою сторону. Её взгляд был не холодным, а каким-то… лабораторным. — И, Аня, я, конечно, очень ценю твои старания быть рядом с моим сыном. Ты… прилагаешь усилия. Я вижу, как ты тянешься. Для девушки из твоей… среды, это, наверное, колоссальная работа над собой. Надеюсь, ты осознаешь, какое сокровище тебе доверила судьба. И как важно его не уронить.
Это был не укол. Это был публичный расстрел. Унижение настолько оголенное, что у меня перехватило дыхание. Я видела лица гостей: кто-то смотрел в тарелку, кто-то согласно поддакивал. А Матвей… Матвей положил свою руку поверх моей на столе. Сжал. Слишком сильно, до боли.
— Мама, не смущай Аню. Она и так выкладывается по максимуму. Правда, солнышко?
В этот момент во мне что-то щелкнуло. Тихо, как лопнувшая струна гитары. Вся моя любовь, вся надежда быть принятой, весь страх его потерять — рассыпались в порошок. Я посмотрела на его руку, накрывавшую мою. На руку, которая направляла, поправляла, удерживала. И поняла — это капкан. А я не «проект». Я живой человек, которого методично стирают в ластичную пыль.
Я медленно высвободила свою руку. Его пальцы на мгновение сжались впустую.
— Извините, — мой голос прозвучал хрипло, но четко. — Мне нужно в туалет.
Я вышла не в туалет, а в прихожую, в спальню Матвея. Сбросила эти дурацкие, жмущие туфли. Сняла это чужое черное платье и надела то, что было у меня в большой сумке — старые джинсы, мягкую футболку и толстый вязаный кардиган, в котором можно утонуть. Я смотрела на свое отражение в зеркале в его гардеробной: растрепанные волосы, размазанная тушь, но свои, родные глаза. Глаза Ани, а не «девушки Матвея».
Когда я вернулась в гостиную, разговор уже пошел дальше. Мой новый вид вызвал легкий шок.
— Аня, что это? — прошипел Матвей, отводя меня в сторону, к окну.
— Я ухожу.
— Ты чего, рехнулась? Из-за пары невинных комментариев? Не устраивай истерику. Сядь, доешь торт, как цивилизованный человек.
— Это не комментарии, Матвей. Это моя жизнь. И она мне не нравится.
— О чем ты? — его лицо исказилось привычным раздражением. — Я все для тебя делаю! Ты без меня была бы никем! Сидела бы в своей конторе за копейки и писала бы свои никчемные рассказики! Я поднял тебя!
— Поднял? — я рассмеялась, и в смехе слышались слезы. — Ты похоронил меня. Ты и твоя золотая семья. Я не хочу быть вашим социальным проектом. Я не хочу быть «недостойной».
Я подошла к столу, взяла тот самый торт «Прага» и поставила его прямо перед Галиной Петровной.
— С днем рождения. Это от меня. Не от «проекта». От Ани. Которая больше сюда не придет.
И я пошла к выходу. Босиком, по холодному паркету, неся в руках свои туфли. За спиной на секунду повисла мертвая тишина, а потом я услышала возмущенный, шипящий голос Матвея: «Аня, вернись! Ты себя позоришь! Мама, прости, это истерика, она не выспалась!»
Дверь лифта закрылась, отсекая этот мир. На улице лил дождь. Я надела туфли на мокрый асфальт и пошла. Не к такси, которое он заказал. Просто пошла. Дождь смешивался со слезами, но я не пыталась их сдержать. Во мне бушевала буря — из стыда, гнева, боли и какой-то дикой, первобытной радости. Я была свободна.
Первые недели были адом. Матвей атаковал сообщениями. Гнев: «Ты опозорила меня и мою мать! Ты неблагодарная эгоистка!». Уговоры: «Дорогая, ты переутомилась на новой работе. Давай встретимся, все обсудим». Угрозы: «Ты пожалеешь. Без меня ты — ноль, и скоро это поймешь». Я удалила его номер, заблокировала везде. Каждое утро просыпалась с паникой и пустотой в груди. Кто я без его плана на меня?
Но я начала. С малого. Первым делом сменила пароль от всех соцсетей и вернула себе свои аккаунты. Удалила все «вдохновляющие» посты про бизнес и успех. Выложила смешное фото своего кота, спящего на клавиатуре, и старый черновик рассказа. Два лайка от бывших подруг. Это было начало.
Я позвонила тем самым подругам, с которыми почти перестала общаться («Они не в твоей лиге, Аня, вам не о чем говорить»). Мы встретились в простой пиццерии, пили вино из бокалов за сто рублей, хохотали до слез, и они не выпытывали детали, а просто сказали: «Блин, как же мы рады тебя видеть. Ты как будто вернулась».
Я пошла к психологу. На первой же сессии разрыдалась, рассказывая про торт «Прага» и туфли, которые жали. Она слушала и говорила: «Вы описываете динамику абьюзивных отношений. Ваша злость — это здоровая реакция».
На новой работе, куда меня, по его «протекции», устроил Матвей, я написала заявление. Ушла. Вернулась в свою маленькую контору к понимающему начальнику, который сказал: «Аня, мы тебя ждали». Я снова писала тексты для сайтов про сантехнику и курсы английского, и в них была душа.
Я снова читала книги, которые любила, а не те, что «нужно прочесть». Слушала свой плейлист с дурацкой попсой. Купила себе ярко-желтый свитер, который Матвей никогда бы не одобрил. Училась говорить «нет» продавцам в магазинах, коллегам, миру. Это было самым сложным.
Прошло почти полтора года. Я все еще иногда ловила себя на мысли: «А что скажет Матвей?», но теперь она вызывала лишь горькую усмешку и жалость к той девушке в черном платье. Я даже опубликовала один из своих рассказов в небольшом онлайн-журнале. Мне заплатили три тысячи рублей, и это был самый гордый гонорар в моей жизни.
А потом, спустя почти два года, я столкнулась с ним нос к носу. В торговом центре, у кофейни. Он был не один. С ним была девушка. Молодая, очень красивая, с идеальным макияжем и в безупречном пальто. Но в ее глазах я увидела то, что когда-то было в моих: натянутую внимательность, легкий страх сделать неверное движение. Она ловила каждое его слово.
Матвей увидел меня. На его лице мелькнуло удивление, затем быстро пронеслась тень старого раздражения и… что-то еще. Усталость? Он выглядел постаревшим, хотя прошло не так много времени. В уголках глаз — морщины, осанка не такая победная.
— Аня, — кивнул он сухо.
— Матвей, — ответила я спокойно.
— Знакомься, это Катя. Катя, это… Аня.
Девушка робко улыбнулась. Я кивнула ей. В ее взгляде было любопытство и немой вопрос.
— Как дела? — спросил он, и в его голосе не было прежней уверенности, была какая-то вымученная светскость.
— Хорошо. Отлично, — ответила я искренне. — Работаю, пишу.
— Писательство? — бровь его дернулась, будто он хотел сказать что-то язвительное, но сдержался. — Ну… хорошо.
Неловкая пауза. Его спутница переминалась с ноги на ногу.
— А у вас? — из вежливости спросила я.
— Все в порядке. Стартап… не без сложностей. Некоторые инвесторы оказались недальновидными. — Он бросил взгляд на Катю, который явно говорил: «И не только инвесторы». — Но мы справляемся.
В этот момент Катя что-то тихо сказала ему на ухо, видимо, про то, что им пора. Он кивнул.
— Ну, было приятно увидеться, — сказал он, и в его тоне прозвучала фальшивая нота.
— И тебе, — улыбнулась я. И в этот момент на меня снизошло то самое чувство. Не злорадство. Глубокое, бездонное спокойствие. Ясность.
Он не был разорен. Не был в лохмотьях. Он просто был… обычным. Уставшим мужчиной с надменным выражением лица, который вел за руку следующую «неограненную личность». Его блестящий фасад потускнел, обнажив скучную, пустующую внутреннюю отделку. Его «золотой» замок оказался картонным, и он сам, похоже, начал это понимать.
Я купила себе самый большой капучино с сиропом, села у окна и смотрела, как он ведет Катю к лифту, что-то говоря ей с тем же знакомым, поучающим жестом. Девушка послушно кивала.
Мне не стало его жалко. Стало жаль ту девушку. И ту, прежнюю меня. Но главное — пришла тихая, непоколебимая уверенность. Карма — это не магия. Это просто жизнь. Посеешь контроль, унижение и высокомерие — и однажды останешься в пустом, безупречном доме с единственным собеседником — собственным отражением в зеркале, которое уже не восхищается тобой.
Я допила кофе, зашла в книжный и купила себе красивый блокнот. Для новых рассказов. Потом пошла домой, в свою уютную однушку, где на столе валялись засушенные цветы, а на холодильнике висела открытка от мамы: «Доченька, ты у меня самая талантливая. Горжусь тобой».
Вечером у меня было свидание. С парнем, с которым мы познакомились на литературных чтениях. Он принес мне не идеальные розы, а огромный, нелепый букет полевых цветов и ромашек. И мы смеялись над тем, как он тащил его в метро. Он слушал мои рассказы, не поправляя меня. И пил вино, не делая снобистских замечаний.
Карма для Матвея уже свершилась. Он был наказан самым страшным для него приговором — быть запертым в собственной одинокой, безупречной, идеальной клетке. А я была свободна. И в этой свободе, со всеми её неидеальностями, была моя настоящая, золотая жизнь.
