Дверь хлопнула так, что стекла в окнах задрожали. Я замер в коридоре, рука все еще на ручке, а в носу ударил запах подгоревшей курицы с кухни — тяжелый, как ком в горле. Сердце стучало, будто после бега, хотя я только что вошел домой.
Знаешь, это был обычный вечер пятницы. Работа в офисе затянулась, пробки на МКАДе — сплошной ад, фары мигают, как в кошмаре. Я представил, как Маша уже дома, греет ужин, улыбается, когда услышит ключ. А вместо этого — этот хлопок. И тишина. Только тиканье часов из гостиной да далекий гул машин за окном.
Я скинул ботинки, прошел на кухню. Там все как всегда: стол накрыт, тарелки чистые, но курица в духовке почернела по краям. Маша сидела за столом, уставившись в телефон, пальцы замерли над экраном. Свет от лампы над головой падал на ее волосы — они казались тусклыми, как осенние листья под дождем.
— Что случилось? — спросил я тихо, не подходя ближе.
Она подняла глаза. В них было что-то новое — не усталость, а стена. Запах горелого усилился, когда я открыл духовку, чтобы вытащить форму. Горячий воздух обдал лицо, как пощечина.
— Ничего, — буркнула она и снова уткнулась в телефон.
Но я заметил: ее плечи напряжены, как струна, а на столе лежит открытая бутылка вина — наполовину пустая, хотя мы договаривались не пить по пятницам. Странно. Первая аномалия.
Я налил себе воды из-под крана — холодной, с металлическим привкусом. Поставил стакан перед ней.
— Маша, ну... Расскажи. День тяжелый был?
Она вздохнула, отложила телефон экраном вниз. В комнате запахло вином — терпким, с ноткой малины.
— День как день. Ты опоздал, еда сгорела. Вот и все.
Но голос дрогнул. Вторая аномалия: она никогда не винила меня в мелочах. Обычно шутила: "Герой дня вернулся!" А тут — сухо, как отчет.
Я сел напротив, потянулся за вилкой, но есть не стал. За окном моросил дождь, капли стучали по подоконнику — ритм, от которого хотелось курить, хотя я бросил год назад.
— Ладно, давай поедим что-нибудь. Закажем пиццу?
Она кивнула, но глаза ее скользнули к телефону. Экран мигнул — уведомление. Она быстро перевернула его.
Третья аномалия. Сердце кольнуло. Что скрыто там?
Мы жевали пиццу молча. Коробка стояла посреди стола, сыр тянулся нитями, но аппетита не было. Свет от торшера в углу падал косо, тени плясали на стенах — как в старом фильме про шпионов. Запах томатного соуса мешался с горелым от курицы.
— Помнишь, как мы первый раз пиццу ели? — начал я, чтобы разрядить. — В той крошечной квартире на Соколиной. Дождь лил, как сейчас, а мы на полу, с коробкой и вином.
Маша улыбнулась уголком рта — еле заметно.
— Помню. Ты тогда сказал, что это наш талисман. Пицца на удачу.
— Ага. И с тех пор сколько раз спасала.
Пауза. Она ковыряла корочку вилкой, крошки падали на салфетку.
— Слушай, Серега... — начала она, не глядя. — Ты когда-нибудь думал, что все меняется?
Я замер с куском в руке. Дождь усилился, барабанил по стеклу.
— Что имеешь в виду?
— Ну... Жизнь. Мы. Двадцать лет вместе, а иногда кажется, что вчера познакомились. А иногда — что сто лет прошло.
Ее голос был ровным, но пальцы сжали вилку. Я заметил: ногти обгрызены — она так делала в школе, когда нервничала. Давно не видела такого.
— Изменяется, конечно. Но к лучшему же? Дочка выросла, квартира своя, работа стабильная.
Она кивнула, но глаза — холодные, как дождь за окном.
— Стабильная... Да. Только иногда хочется... не знаю. Вспомнить себя молодой.
Тут телефон ее пискнул снова. Она взглянула — и лицо изменилось. Бледность, как мел.
— Кто там? — спросил я, стараясь шутливо.
— Никто. Реклама.
Но рука потянулась выключить звук. Четвертая аномалия? Или паранойя моя?
Ночью я не спал. Лежал, глядя в потолок — белый, с трещиной от той зимы, когда батареи замерзли. Маша дышала ровно рядом, но я чувствовал: она не спит.Запах ее духов, легкий, цветочный, витал в воздухе, смешанный с вином.
Утром проснулся от кофе. Аромат свежий, крепкий, разнесся по квартире. Кухня залита солнцем — редкость для января, лучи пробивались сквозь шторы, золотили стол.
Маша стояла у плиты, в халате, волосы собраны в хвост. Нормально, как всегда.
— Доброе, — сказал я, целуя в плечо. Кожа теплая, родная.
— Доброе. Кофе?
Я кивнул, сел. Она налила — пар rising, горячий.
— Вчера... Извини. Нервы, — пробормотала она, садясь напротив.
— Что за нервы? Расскажи по-честному.
Пауза. Часы тикали. Солнце сдвинулось, тень упала на ее лицо.
— Ладно. На работе... Коллега один. Начальник отдела. Помнишь, я говорила про корпоратив?
Сердце ухнуло. Корпоратив был две недели назад. Она вернулась поздно, пахла чужими духами.
— И что?
— Он... Приглашал погулять. После. Я отказала, конечно.
Но взгляд ее — в сторону, на окно. Дождь кончился, лужи блестели на асфальте внизу.
— Конечно, — эхом повторил я. Голос мой звучал глухо.
Первая трещина. Но еще не разоблачение. Пока.
Дни потянулись. Работа — серый конвейер: отчеты, звонки, кофе из автомата с пластиковым привкусом. Дома — тишина. Маша уходила рано, возвращалась поздно. Ужин на столе, записка: "В микроволновке разогрей".
Я замечал мелочи. Ее телефон — всегда с собой, даже в душ. Пароль сменила — раньше был день рождения дочки. Аномалия номер пять.
Однажды вечером — запах жареного лука из кухни, телевизор бормочет новости. Я вошел, она резала овощи, нож стучит ритмично.
— Маша, давай поговорим. Нормально.
Она выключила воду, вытерла руки полотенцем — синим, нашим любимым.
— О чем?
— О нас. Ты какая-то... Другая.
Она повернулась, глаза в глаза. Свет лампы желтый, теплый.
— Серега, если по-честному... Я устала. От рутины. От того, что каждый день одно и то же.
— А что хочешь? Скажи.
Пауза. Нож лежит на доске, лук сочится соком — резкий запах, слезы на глазах.
— Хочу почувствовать себя живой. Не мамой, не женой. Женщиной.
Слова повисли. Я встал, подошел. Обнял — она не отстранилась, но тело жесткое.
— Я люблю тебя. Всегда любил.
— Знаю, — шепнула она. Но в голосе — сомнение.
Той ночью — первый раз за месяц мы были близки. Запах ее кожи, тепло, стоны. Но утром — пустая сторона кровати. Она ушла на йогу. Или сказала, что на йогу.
Неделя спустя. Пятница опять. Я пришел рано — бонус от шефа. Квартира тихая, свет приглушенный — шторы закрыты, хотя вечер. Запах духов — сильный, свежий.
— Маша?
Нет ответа. Спальня — дверь приоткрыта. Я заглянул.
На кровати — ее сумка открыта. Из нее торчит шарф — мужской, темно-синий, с инициалами "А.Б.". Не мой. Не чей-то знакомого.
Сердце заколотилось. Я взял его — шерсть мягкая, пахнет табаком и одеколоном. Чужим.
В кармане телефона — смс. Я не стал читать — не вор в собственном доме. Но увидел имя: "Алексей".
Алексей. Начальник отдела.
Я сел на край кровати, шарф в руках. Пол скрипнул. За окном — сирены, далекие, воющие.
Она вошла через полчаса. Волосы растрепаны, помада стерта.
— Серега? Ты рано...
Глаза ее упали на шарф. Тишина. Только тиканье часов.
— Чей это? — спросил я спокойно. Голос не дрожал. Пока.
Она замерла в дверях. Свет из коридора падал на нее силуэтом.
— Другого. Забыла убрать.
Ложь. Первая явная.
— Маша... Не ври.
Она шагнула ближе. Запах ее духов смешался с потом — напряженным.
— Ладно. Его. Мы... Гуляли. Один раз. После корпоративa.
Мир сузился. Запах шарфа душил. Дождь снова пошел — стук по стеклу, как пули.
— Гуляли. И что дальше?
— Ничего! — голос сорвался. — Это ошибка. Мужчины изменяют чаще, Серега. А я... Я просто...
Оправдание. Как удар под дых.
Я встал. Шарф упал на пол — мягко, бесшумно.
— Мужчины? Это твое оправдание?
Она заплакала. Слезы блестели в свете лампы.
— Прости. Пожалуйста.
Но в глазах — не раскаяние. Что-то другое. Страх? Облегчение?
Я вышел на кухню. Налил виски — запах дуба, жгучий. Дверь хлопнула за спиной. Она не пошла следом.
...
Я долго сидел на кухне, глядя в мутный янтарь в стакане. Лед в виски растаял, вода смешалась с алкоголем, вкус стал слабее, но жечь не перестало. Холод шел от окна — щель в раме никак не доделаю, каждый год одно и то же. За стеклом мигали фары, двор шептался шинами по мокрому асфальту.
В квартире стояла странная тишина. Не та, когда все в порядке и просто каждый занят своей задачей. Другая — настороженная, как перед грозой. Я слышал, как где‑то в коридоре тихо скрипнула доска — Маша прошла в комнату. Дверь спальни закрылась мягко, почти неслышно.
— Мужчины изменяют чаще... — эхом отозвались ее слова внутри.
Я поставил стакан, он глухо стукнул о стол. Сделал глубокий вдох. Запах виски, слегка подсохшего томатного соуса на тарелке, чего‑то жареного в воздухе — всё это казалось чужим. Как будто я не дома, а в какой‑то декорации.
Минут через десять она вошла на кухню. В халате, волосы собраны в небрежный пучок. Глаза красные, но слез уже нет.
— Серега... — Она остановилась у двери, ухватившись за косяк. — Можно... поговорим?
— Мы вроде уже поговорили, — ответил я, не глядя. Пальцы крутили стакан, ледяной ободок оставлял мокрые круги на столе.
Молчание. Тикают часы, капает где‑то в раковине, за стеной сосед включает воду — типичный вечер старого дома.
— Это не то, что ты думаешь, — тихо сказала она, подходя ближе. — Там... всё сложнее.
Я усмехнулся. Знаешь, иногда смех вылезает сам, даже когда совсем не смешно.
— А как я думаю? Просвети.
Она села напротив. Лампа над столом освещала только часть ее лица, другая половина тонула в тени. Запах ее духов казался резче, чем обычно.
— Я... не хотела, чтобы так получилось, — она теребила край салфетки, бумага рвалась, мелкие кусочки падали на стол. — Сначала просто общались. Он слушал. Спрашивал, как я. Как дома. Как на душе.
— А я что, не спрашивал? — голос сорвался на более резкий, чем я хотел.
— Ты... по‑другому. — Она встретилась со мной взглядом. — Ты всегда спрашиваешь: "Как дела?" и уже знаешь ответ, который хочешь услышать. "Нормально". Чтобы не осложнять себе жизнь.
Слова попали больно. Странно: до этого я держался, а тут будто воздух из груди вышибло.
— То есть, ты пошла к нему... за вопросами? — я откинулся на стуле. — Тебе интересно было, чем он "как ты" отличается от моего?
Она закрыла глаза на секунду.
— Я пошла к нему, потому что мне было страшно. Я смотрела на нашу жизнь и думала: а если дальше будет только хуже? Рoutines, усталость, ты вечно уставший, я с этой своей работой, дочка в своем мире...
Имя дочери прозвучало, как удар ложкой о тарелку. Не к месту, но точно.
— Давай без Вики сейчас, — перебил я. — Вика тут вообще ни при чем.
— При чем, — спокойно ответила она. — Потому что я десять лет жила в режиме "мамы". Потом еще "жены". А "Маша" где‑то потерялась. И он... увидел ее.
В кухне стало жарко. Или это мне показалось. Люстра слегка гудела — старый провод, да, надо было давно поменять.
— И вы что, просто гуляли и обсуждали твою потерянную внутреннюю Машу? — я прищурился. — Или дальше тоже "сложнее"?
Она смотрела прямо, не отводя взгляда. И вот это было страшнее всего.
— Да, — тихо сказала она. — Дальше тоже.
Воздух словно загустел. Даже уличный шум как будто приглушили.
Я встал, стул скрипнул.
— Сколько?
— Серега...
— Я спросил: сколько.
Пауза. Легкий скрежет — она ногтем провела по кромке кружки.
— Три месяца.
Три месяца. А я в это время выбирал ей новый фен, потому что старый сломался. Смешно.
— И ты сейчас сидишь напротив меня, в нашей кухне, и говоришь, что "сложнее". — Я потер лицо руками. Ладони пахли виски и слабым запахом моющего средства. — Скажи проще. Ты меня предала. Ради кого‑то, кто задавал правильные вопросы.
Она поморщилась, как от яркого света.
— Я не хотела тебя предавать.
— Но сделала.
Снова молчание. Вода в чайнике вдруг зашумела — я даже не заметил, как он был включен. Пар поднялся к вытяжке, на окне выступил легкий конденсат.
— Знаешь, что самое мерзкое? — спросил я, опершись на стол. — Что ты даже не извинилась нормально. Ты оправдываешься статистикой. "Мужчины изменяют чаще". Ты это серьезно?
Она сжала губы.
— А разве не так? — голос сорвался. — Ты сам сколько раз шутил с коллегами про "мужские дела", про "ну, это у нас нормально"?
Удар точный. Я вспомнил. Те глупые разговоры в курилке, дурацкие анекдоты. Никогда не изменял — реально, не изменял, но язык... язык был длиннее мозгов.
— Я шутил. — Я отступил к окну, приоткрыл его. Холодный воздух ударил в лицо, запах мокрого асфальта и топлива сразу ворвался внутрь., А ты, нет.
— Я тоже не планировала. — Она поднялась, подошла к раковине, включила воду. Шум воды заполнил паузу. — Все началось с того, что я просто не хотела домой. Сидела в офисе подольше, задерживалась. Он был там. Слушал. Говорил, что я красивая. Что со мной интересно. А дома... Ты, уставший, с телефоном, с новостями, с "давай потом, ладно?"
Я молчал. Улавливал каждое слово, как нож.
— И ты решила, что твое "потом" — с ним, да? — спросил я. — Не со мной.
Она закрыла воду, повернулась.
— Я решила, что хочу еще хоть раз почувствовать, что меня хотят. Как женщину. Не как часть мебели.
Признаться, эти слова задели так, что ладони сами сжались в кулаки. Я повернулся к окну. Машины внизу, огни, редкие прохожие с зонтами. Жизнь продолжалась, будто ничего не произошло.
— Знаешь, что самое интересное? — сказал я после паузы. — Ты говоришь, что я тебя не замечал. А я последние два года думал, что хоть у нас‑то все стабильно. Что в этом мире, где все рушится, мы как‑то держимся. Оказалось, держался только я. За иллюзию.
Она подошла ближе, остановилась на расстоянии вытянутой руки. Я почувствовал ее тепло спиной.
— Я не хочу, чтобы мы разрушились, — шепнула она. — Я реально этого не хочу.
— А он? — спросил я, все еще глядя в окно. — Он тоже "не хочет"? Или у него все проще: роман с замужней и вперед?
Она замялась. Тяжелый вдох.
— Он... разведен. Говорит, что хочет серьезных отношений.
— С тобой? — я обернулся.
Она отвела взгляд.
Вот он — настоящий крючок. Не "ошибка", не "один раз". Человек, который уже примерил на нее другую роль.
— И ты? — спросил я. — Чего ты хочешь, Маша? Не мне тут сказки про статистику. Себе ответь. Ты хочешь быть с ним?
На секунду в ее глазах мелькнуло что‑то, от чего стало хуже, чем от самого факта измены. Там была не только вина. Там было сомнение.
— Я... не знаю, — сказала она. — Честно, не знаю.
Ночью я ушел спать на диван в гостиной. Диван старый, пружины впивались в спину, но я даже рад был этому дискомфорту — он отвлекал от мыслей. В темноте светились цифры на телевизоре, за окном изредка проезжали машины, фары скользили по потолку.
Я лежал и спрашивал себя: чего хочу я? Понять. Это было самое сильное чувство. Не просто "почему изменила". А глубже: в какой момент мы разошлись по разным линиям? Когда я перестал быть тем, кому рассказывают, что внутри творится?
В три ночи я встал, пошел на кухню. Пол холодный, запах вчерашнего ужина еще держался, впитавшись в шторы. Налил воды, выпил, прислонился к подоконнику.
В телефоне загорелся экран — сообщение от Вики: "Пап, я завтра только вечером зайду, не жди на обед". Внизу смайлик. Она ничего не знала. И я не знал, хочу ли, чтобы знала.
— Не спишь? — услышал я за спиной.
Маша стояла в дверях, закутавшись в плед. Лицо блеклое в тусклом свете ночника под шкафчиком. Пахло ее кремом для рук — легкий запах ванили.
— Нет, — ответил я. — Как‑то не идет.
Она подошла, села за стол, подогнув ноги, как раньше, когда мы ночами обсуждали планы на жизнь.
— Я думала, ты уйдешь к кому‑нибудь, — тихо сказала она.
— К кому? — я криво улыбнулся. — У меня очередь же, не забыл? Мужчины изменяют чаще.
Она поморщилась.
— Не иронизируй, пожалуйста.
— А как мне еще? — я сел напротив. Посмотрел на нее внимательно. — Ты хочешь, чтобы я сейчас что сказал? "Ну ладно, ошиблась, бывает"? Или "давай забудем"?
Она куснула губу.
— Я хочу, чтобы ты понял, почему это случилось, а не только что.
— А мне, знаешь, и "что" пока хватает, — ответил я. — Понимать я, возможно, смогу позже. Если вообще захочу.
Мы снова замолчали. Где‑то в подъезде хлопнула дверь, послышались шаги. Чьи‑то жизни жили свою драму, параллельную нашей.
— Ты его любишь? — спросил я вдруг.
Она вздрогнула, как будто я окатил ее холодной водой.
— Я не знаю, — сказала она. — Может, это просто... побег. От себя. От возраста. От того, что я вижу в зеркале.
— А что ты там видишь? — спросил я.
— Женщину сорока трех лет, — устало усмехнулась она. — Уставшую, с лишними пятью килограммами, с морщинами. Которую дома воспринимают как фон.
— Я не воспринимал тебя как фон, — возразил я.
— А ты уверен? — Она подняла брови. — Когда ты в последний раз просто так, без повода, посмотрел на меня и сказал: "Ты красивая"? Не "нормально выглядишь", не "хорошо держишься", а именно так.
Я хотел сразу ответить, но в голове не нашлось даты. Помнил походы в Икею, ссоры из‑за шкафа, спор про отпуск, разговоры про кредиты. А вот конкретно вот это — не вспоминалось.
— Видишь? — она вздохнула. — А он говорит.
— И ты решила, что это достаточная причина, чтобы лечь с ним в постель? — в голосе прозвучала злость, от которой я сам вздрогнул.
— Нет, — резко ответила она. — Это не причина. Это фон. А причина... — Она замолчала. Пауза. — Причина в том, что я сама себе не нравилась. И мне было легче нравиться кому‑то чужому, чем разобраться с этим.
Эти слова застряли во мне, как заноза. Я вдруг отчетливо понял: она ведь и правда не оправдывает себя полностью. Она как будто сама себя не может простить и пытается хотя бы объяснить.
— И что ты предлагаешь? — спросил я. — Давай к сути. Ты хочешь остаться? Уйти? Посидеть на двух стульях?
Она сжала плед сильнее.
— Я хочу честно. — Голос дрогнул. — Я больше не могу жить так, как будто все нормально, когда нет. Я не хочу врать ни тебе, ни себе, ни ему.
Слово "ему" повисло в воздухе, как тяжелый запах.
— Ты ему что‑нибудь обещала? — спросил я.
Она отвела взгляд.
— Сказала, что... думаю.
— То есть, он ждет, — подвел я. — А я пока что? Декорация, где ты "думаешь"?
— Не говори так, — попросила она.
— А как? — я устало потер виски. — Смотри. У тебя уже была измена. Не одна встреча, а три месяца. Есть живой мужик, который говорит, что хочет с тобой серьезных отношений. Ты сидишь напротив законного мужа, в нашем доме, и говоришь, что не знаешь, чего хочешь. Ты правда считаешь, что это честная позиция?
Она заплакала. Слезы текли тихо, без всхлипов. Просто катились и падали на стол.
Я смотрел на нее и ловил себя на странной мысли: мне одновременно больно и... страшно ее потерять. Несмотря ни на что. И это бесило еще сильнее.
— Я боюсь сделать ошибку, — прошептала она. — Любую. Остаться с тобой и мучиться. Уйти к нему и пожалеть. Разрушить тебе жизнь. Разрушить свою. Я боюсь.
— Поздно бояться, Маша, — тихо сказал я. — Ошибка уже сделана. Вопрос — что ты с ней дальше будешь делать.
Она подняла на меня глаза.
— А ты? — спросила. — Что ты будешь делать?
И вот тут я понял, что могу продолжать задавать вопросы, обвинять, ворошить детали, но в какой‑то момент обязан буду сам выбрать. Не только ждать ее выбора.
Я допил воду, стакан поставил в раковину. Металлический звук громко отозвался в тишине.
— Я не знаю, — честно сказал я. — Пока не знаю. Единственное, чего я сейчас хочу — понять, ты вообще готова бороться за нас? Или ты уже наполовину там.
Она долго молчала. Только громкий тик‑так часов на стене. Запах ночного воздуха из приоткрытого окна, слабый свет фонаря с улицы.
— Я... хочу, чтобы у нас был шанс, — наконец сказала она. — Но я не знаю, заслужила ли.
—Шанс, это не подарок,, ответил я грубо. — Его не "заслуживают". Его либо берут и работают, либо нет.
Я посмотрел на нее. Еще вчера я бы сказал: "конечно, будем бороться". Сегодня — не мог.
— Завтра он тебе позвонит? — спросил я.
Она кивнула.
— И что ты ему скажешь?
Она сглотнула, голос почти сорвался.
— Не знаю.
Вот оно. Узел, к которому мы пришли. Не какие‑то абстрактные разговоры про статистику. Очень простой и конкретный момент: завтра зазвонит ее телефон — и это будет точка, в которой она либо делает шаг туда, либо сюда.
— Тогда у меня есть к тебе просьба, — сказал я, вставая. — Завтра, когда он будет звонить... Не решай ничего одна. Сначала поговори со мной. Нормально. Без "мужчины изменяют чаще" и прочей ерунды. Просто как взрослые люди.
Она смотрела на меня так, словно я предложил ей пройти по тонкому льду.
— Хорошо, — прошептала. — Обещаю.
Я пошел к дивану, выключив свет на кухне. В гостиной стало темно, только улица давала рассеянный оранжевый свет. Лег, укрылся старым пледом, пахнущим стиральным порошком и чем‑то чуть затхлым.
Перед тем как закрыть глаза, я услышал тихий звук: в спальне щелкнул выключатель. И еще — еле слышный всхлип.
Я не пошел туда. Не потому, что был равнодушен. А потому что в этот момент понял: если сейчас начну утешать, все смоется слезами, и мы опять спрячемся от сути.
А завтра... Завтра зазвонит ее телефон.
И я впервые в жизни боялся услышать чужой голос не только в своей трубке, но и в квартире.
...
Утро пришло серое, как старая простыня. Будильник пискнул в 6:45 — привычный звук, от которого всегда вздрагивал, но сегодня он резанул, как нож по стеклу. Я лежал на диване, шея затекла, плед скомкался у ног. Запах кофе уже полз из кухни — Маша всегда варила его первой, даже в такие дни. За окном висел туман, фонари внизу едва проглядывали, асфальт блестел от ночного дождя.
Я встал, размял плечи. В зеркале прихожей — лицо осунувшееся, глаза с красными прожилками. Пол скрипнул под босыми ногами, холод пробирал до костей. На кухне Маша стояла спиной, в спортивном костюме — значит, на работу через йогу. Чашка в ее руках дымилась, пар поднимался лениво, смешиваясь с запахом свежемолотых зерен.
— Доброе, — буркнул я, наливая себе кофе. Горячий, обжег язык.
Она обернулась. Лицо бледное, под глазами тени, но взгляд собранный — не вчерашний.
— Доброе, Серега. Ты... как?
— Нормально, — соврал я, садясь. Стол был чистый, вчерашние следы от стаканов стерты. — А ты?
Пауза. Она поставила чашку, села напротив. Свет от окна падал на ее руки — пальцы нервно теребили ложку.
— Он написал ночью, — сказала она тихо. — Просил встретиться сегодня. После работы.
Сердце екнуло, но я держал лицо. Запах кофе стал тяжелее, смешался с ее кремом — ванильным, домашним.
— И что ты ответила?
— Пока ничего. Жду тебя, как обещала.
Я кивнул. В груди все сжалось — не от злости теперь, а от усталости. Как будто тащил этот разговор через болото.
— Хорошо. Давай разберемся. Чего ты хочешь на самом деле? Без воды. Его — или нас?
Она смотрела в чашку, ложка звякнула о край.
— Я хочу... не ошибиться снова, — голос дрогнул., С ним, это как вспышка. Возбуждение, комплименты, ощущение, что я жива. Но вчера ночью лежала и думала: а через год? Будет ли он варить кофе в шесть утра? Или это просто сказка для уставшей женщины?
Я молчал. За окном зашумел мотор — мусоровоз, тяжелый гул эхом отозвался в панелях.
— А со мной? — спросил я наконец. — Что мешает?
— Ты... привычный, — она подняла глаза. — Надежный. Но в этом и проблема. Нет искры. Нет того, что заставляет сердце колотиться.
Слова жгли. Я отставил чашку — фарфор стукнул глухо.
— Искру можно разжечь, Маша. Или ты думаешь, она только у чужих?
Она вздохнула, встала, подошла к окну. Шторы слегка колыхнулись от сквозняка, запах мокрой земли ворвался внутрь.
— Знаешь, вчера я удалила его номер. Не сказала ему. Просто удалила. И... легче не стало. Но честнее — стало.
Я замер. Это был первый ее шаг. Настоящий.
— Почему?
— Потому что поняла: бежать от себя к кому-то — не выход. Если я останусь с тобой, то не из страха одиночества. А если уйду — то не в иллюзию.
Я встал, подошел к ней. Плечо к плечу у окна. Ее тепло рядом — знакомое, родное.
— Тогда давай попробуем по‑новому, — сказал я тихо. — Без иллюзий. С терапией, если надо. С разговорами. С искрой, которую сами разведем.
Она повернулась. Глаза блестели — не от слез, а от чего-то другого.
— Ты готов простить?
— Не сразу. И не все. Но попробовать — да.
Мы стояли так минуту, две. Туман за окном редеть начал, солнце пробилось тонким лучом — золотым, робким.
Дни потекли странно. Не как раньше — с рутиной, которая душила. А с паузами. Мы начали ходить к психологу — кабинет на Тверской, запах книг и чая с мятой. Первая встреча: стулья жесткие, лампа зеленоватая светит в глаза.
— Расскажите, что привело, — спросила женщина средних лет, голос ровный, как река.
Маша сжала мою руку под столом. Ладонь вспотела.
— Измена, — сказал я первым. — Ее.
Психолог кивнула, не моргнув.
— И что вы чувствуете?
Я замялся. Запах мяты усилился — от ее кружки.
— Боль. Злость. И... страх потерять.
Маша повернулась ко мне.
— А я чувствую вину. И облегчение, что сказала.
Сеансы тянулись. Дома — эксперименты. Ужин при свечах — не раз в год, а раз в неделю. Свечи пахли корицей, воск капал на скатерть. Мы говорили часами: о том, как я пропустил ее одиночество, как она не сказала вовремя.
Однажды вечером — запах жареного мяса с розмарином, радио тихо играет старый джаз. Вика пришла в гости, ничего не зная. Мы ели, смеялись над ее историями про универ.
— Пап, мам, вы чего такие... притихшие? — спросила она, жуя.
Маша улыбнулась, сжала мою ногу под столом.
— Взрослеем, Викуша. Пытаемся.
Вика хмыкнула, но глаза ее потеплели.
Недели шли. Телефон Маши молчал — Алексей не звонил, или она блокировала. Однажды я нашел смс: "Прости, выбираю семью". Отправила неделю назад. Не сказала мне.
Я не взорвался. Спросил вечером, за кофе — запах крепкий, привычный.
— Зачем скрыла?
— Боялась, что используешь против, — честно ответила она., Но теперь понимаю: скрывать, это старое.
Мы обнялись. Ее волосы пахли шампунем — яблоком, свежим.
Прошел месяц. Весна пробивалась — март 2026, снег таял, лужи отражали небо. Мы поехали за город — дача друзей пустовала. Дорога виляла, запах сосен в машине от открытых окон.
Там, у озера: костер трещал, искры летели вверх, запах дыма цеплялся за одежду. Сидел на бревне, Маша рядом — голова на плече.
— Помнишь, как мы здесь были в 2005? — спросила она. — Пикник, комары, ты жарил шашлык.
— Помню. Ты тогда сказала: "Это навсегда".
Она засмеялась тихо.
— Сказала. И теперь думаю: навсегда — это не отсутствие проблем. Это выбор каждый день.
Я кивнул, подбросил ветку в огонь. Пламя лизнуло, жар ударил в лицо.
— А ты выбрала?
— Да. Тебя. Нас. Но с условием: никаких тайн.
Я повернулся, поцеловал. Губы теплые, вкус дыма и ее помады.
Той ночью — в домике, скрип кровати, запах старого дерева. Близость не как раньше — не по привычке. С огнем внутри.
Вернулись в город. Жизнь налаживалась. Работа моя — проект новый, адреналин. Маша на работе сменила отдел — подальше от воспоминаний. Вика закончила семестр, хвалила нас: "Круто, что разобрались".
Но эмоциональное ядро мое не ушло. Я хотел понять: не просто "почему", а "как жить дальше, чтобы не повторилось". И понял со временем: отпуская обиду, я возвращал нас.
Однажды майским вечером — запах цветущей сирени из балкона, свет заката красный в окнах. Мы ужинали: салат, вино — легкое, фруктовое.
— Серега, — сказала она вдруг. — Спасибо, что не ушел.
Я поднял бокал. Стекло звякнуло.
— Спасибо, что вернулась.
Пауза. Тишина уютная, не гнетущая.
— Я люблю тебя, — добавила она. Просто, без драм.
— И я тебя.
За окном — дети кричали во дворе, птицы садились на ветки. Свет угасал медленно, оставляя тепло.
Я встал, убрал тарелки. Она помогла. Раковина бурлила водой, пена пахла лимоном. Руки соприкасались случайно — и это было правильно.
Ночью спали в обнимку. Ее дыхание ровное у моего плеча. Впервые за месяцы — без снов про шарф и чужой одеколон.
Утром проснулся от кофе. Запах свежий, солнце в шторах. Она рядом, улыбается сонно.
Все сошлось. Не идеально, но честно. Мы выбрали бороться.
Дорогие читатели!
Что бы вы сделали на моём месте? Расскажите в комментариях 👇
Завтра новая история в ДЗЕН — заходите и подписывайтесь!