Сей текст является осмыслением и размышлением на тему трактатов Гюстава Лебона «Психология народов», «Психология масс» и очерка Зигмунда Фрейда «Психология масс и анализ человеческого "Я"».
Гюстав Лебон и рождение психологии масс
Прежде всего, важно отметить, что «Психология народов и масс» — это, как правило, сборник из двух отдельных работ Гюстава Лебона: «Психологии народов» и «Психологии масс». В первой книге автор исследует устойчивые паттерны поведения и то, что он называет «душой расы». Вторая же посвящена психологическим механизмам, управляющим толпой в самом прямом смысле этого слова. Таким образом, если «Психология народов» говорит об уникальных чертах цивилизаций, то «Психология масс» — об универсальных законах формирования коллективного поведения.
Обе книги, написанные в конце XIX века, предвосхитили многие идеи, которые позднее разовьет Карл Густав Юнг в своей теории о «коллективном бессознательном». Традиция, заложенная Лебоном, нашла свое продолжение в труде Зигмунда Фрейда «Психология масс и анализ человеческого “Я”». В свою очередь, именно из этой работы Фрейда Юнг черпал идеи для подкрепления своих гипотез. Впоследствии влияние Лебона через Фрейда прослеживается и у Эриха Фромма.
Все это позволяет утверждать, что именно Гюстав Лебон заложил основы психологии масс как отдельной дисциплины. Для меня его книги стали очередным откровением, изменив мой взгляд на такие фундаментальные темы, как религия и роль личности в истории.
Важное примечание о терминологии. Прежде чем перейти к анализу, необходимо сделать оговорку. Лебон использует термин «раса» в его архаичном значении, которое сегодня соответствует понятиям «нация» или «народ». Так, к «расам» он причисляет англичан, французов, русских. Во избежание неверных коннотаций, связанных с современным антропологическим пониманием, в дальнейшем я буду использовать термины «народ» или «нация».
О религии в «Психологии народов»
Раньше мое неприятие многих религиозных традиций основывалось на невозможности принять буквально Священное Писание. Я всегда с уважением относился к морали христианского учения и разделял многие его истины, но некоторые догматы оставались для меня неприемлемыми. Институт Церкви я воспринимал как структуру, монополизирующую веру в рамках государства. Однако труд Лебона заставил меня взглянуть на это с другой стороны.
Проблема буквального прочтения Писания, с моей точки зрения, — в его архаичности. Застывший текст не может отражать эволюцию взглядов человечества. Но Лебон декларирует: народы всегда адаптируют веру под себя. Пусть Православная или Католическая Церковь и опираются на одни и те же тексты, народы, принявшие эти учения, неизбежно трактуют их по-своему. Любая религия не только смешивается с местными верованиями, но и трансформируется в соответствии с теми морально-этическими установками, которые помогают народу выживать и преуспевать.
При этом Лебон причисляет к религиям и светские идеологии: атеизм, социализм, либерализм. У них тоже есть свои «священные тексты», которые разные нации трактуют совершенно не так, как задумывали их авторы. Сразу вспоминается фраза Карла Маркса, сказанная им после знакомства с первым марксистским движением во Франции: «Ясно одно: я не марксист».
Так, идеи Просвещения, сформулированные Вольтером, оказали во Франции эпохи Революции совершенно иное влияние, чем в России XIX века. Трансформация религии или идеологии — это лишь следствие более глубокого процесса: различия «душ» народов, из-за которого одни и те же слова воспринимаются по-разному.
О трансформации идей и законов
Согласно Лебону, способность не просто заимствовать, а трансформировать идеи присуща только народам со сложившейся, «взрослой» душой. Такие народы он условно относит к «высшим». Именно они не слепо копируют чужую идею, а видоизменяют ее под себя. Народы же с несформировавшейся душой не способны к такой адаптации — они не «примеряют» чужие ценности, отбрасывая лишнее, а скорее «ломают» собственную идентичность в попытке им соответствовать.
Подобным образом и законы не могут быть универсальными. Они должны отражать не только дух народа, но и дух эпохи. Лебон неоднократно отмечает, что у народов, как и у людей, есть свой жизненный цикл: зарождение, зрелость и увядание. Причем величайшие произведения искусства и своды идей формируются в период зарождения и почти не меняются до самой смерти народа. Однако в определенные моменты нации могут испытывать «турбулентность» взглядов. Отличный пример — Великая французская революция и последующие десятилетия политической нестабильности. Такие кризисы указывают на то, что народ нуждается не только в смене политического строя, но и в пересмотре основополагающих идей, поскольку его менталитет изменился.
Лебон здесь не первооткрыватель. Главным трудом о неуниверсальности законов можно считать «Философию права» Георга Вильгельма Фридриха Гегеля, где великий философ настаивает, что закон должен быть максимально конкретным, отражая тончайшие нюансы нравов народа (общества).
О роли личности в истории в «Психологии масс»
До знакомства с работой Лебона я придерживался мнения, что выдающиеся личности появляются сами по себе, подчиняют толпу своим интересам и определяют ее будущее. Автор же убедил меня в ином: дело не столько в самой личности, сколько в историческом моменте.
Личность — это лишь фитиль, поднесенный к бочке с порохом. В определенные периоды народ, класс или каста уже готовы к свершениям или, наоборот, находятся на грани упадка. Наполеон — идеальный пример. Он не был уникальной личностью, создавшей эпоху; скорее, он был человеком, которого породила сама эпоха. Французское общество жаждало перемен, порядка и крови. Эта жажда породила революцию, террор Робеспьера, Директорию и, наконец, Наполеона.
Он не навязывал народу чуждую идеологию — он сам был носителем духа своего времени, чувствовал и понимал то, что чувствовали миллионы французов. Он лишь действовал в соответствии с этим общим порывом. Не будь Наполеона, его место заняла бы другая сильная, властная, решительная личность, способная возглавить массы, жаждавшие именно такого лидера. Массам нужен был символ, олицетворяющий их чаяния. Наполеон стал этим символом и со временем сам подчинился ему. Его коронация как императора была не просто личной прихотью, а логичным завершением этого процесса — обобщением и символическим закреплением воли всего народа.
Одна из основных мыслей, которую я впитал от Ницше, Лебона и их продолжателей, заключается в том, что Наполеон не заслуживает того обожания и боготворения, которым его наделяли последующие поколения. Его личность ничем не лучше личности любого другого скверного любимца толпы — тирана и узурпатора. Невротик, идущий по головам. Гений в стратегии и тактике, в умении считывать массы, но при этом слепой к противнику и собственным чувствам. Именно они вскружили ему голову, из-за чего он и упал с трона, погубив сотни тысяч людей по всей Европе ради подпитки своей властной, невротической натуры.
Луций Анней Сенека о массах
Стоит также упомянуть, как прославенный стоик Сенека в трактате «О гневе» рассуждает не только о самом чувстве, но и предвосхищает проблему «психологии масс» за сотни лет до того, как эта тема стала актуальной в XIX веке.
Книга третья, §2:2
«Прочие пороки портят отдельных людей, а это [гнев] — единственное чувство, способное иногда захватить целое общество. Не бывало такого, чтобы весь народ как один воспылал любовью к женщине…».
Здесь хочется возразить Сенеке, ведь он сам был свидетелем того, как экстаз толпы захватывает людей, погружая их в оргии — будь то пиры в стенах Золотого дома или религиозный транс во время Элевсинских или Исидских мистерий. В случае с последними буквально целые народы бывали охвачены единым порывом похоти.
«Чтобы целое государство возложило все свои упования только на деньги и наживу…»
Тут Сенека ещё не мог знать, что произойдёт во времена индустриальной революции и золотой лихорадки. Это и есть безумие толпы, опьянённой словно витающим в воздухе дурманом лёгкой наживы.
«Честолюбие тоже занимает лишь отдельных людей; но утрата власти над собой может быть и общественным недугом».
Хочется спросить самого Сенеку: а разве не любой порыв и экстаз есть утрата власти над собой?
«Часто порыв гнева увлекает огромные полчища людей; в гневе объединяются мужчины и женщины, старики и дети, знать и чернь, и вот вся толпа, возбужденная несколькими горячими словами, уже оставила далеко позади того, кто возбудил её».
Прекрасное подтверждение слов более поздних авторов и моих выводов о Наполеоне как о «фитиле», который поднесли к «бочке с порохом».
Для более полного понимания контекста, в котором жил прославленный мыслитель, рекомендую ознакомиться с романом Генрика Сенкевича «Камо грядеши».