У нас был уговор с Петровичем, сторожем на складе: я приношу ему бутылку дешёвого портвейна, а он закрывает глаза на то, что я ночую в пустом контейнере в дальнем углу. Не ворую, не мусорю — просто сплю там, где нет ветра.
В тот вечер я принёс бутылку, но Петровича не было на посту. На стуле сидел молодой парень, лицо новое, настороженное. Я протянул ему свёрток.
— Это Петровичу. Он где?
— В больнице, — парень буркнул, не глядя. — Инфаркт. Теперь я тут.
Я отвёл руку с бутылкой. Новый сторож — это новые правила. Возможно, полное «нет». Нужно было уходить, искать новое место, а на улице ноябрьская слякоть. Я уже развернулся, когда он сказал:
— Оставь. Всё равно ему нести. Мне что ли тащить?
Я оставил бутылку на столе и побрёл к своему контейнеру. В голове крутилась мысль, что завтра надо будет искать новую точку. Контейнер был холодный, я закутался в старый ватник и попытался уснуть.
Стук разбудил меня среди ночи. Стук в железную стену контейнера. Не в дверь — в стену. Ритмичный, настойчивый. Я вылез. У контейнера стоял тот самый новый сторож. Он молча сунул мне в руки свёрток — тот самый, с бутылкой.
— На, — сказал он хрипло. — Бери и уходи. И чтобы я тебя тут больше не видел.
Я взял свёрток. Он оказался тяжёлым, не как одна бутылка. Сторож уже уходил, его фонарь прыгал в темноте между штабелями ящиков. Я развернул бумагу. Там была моя бутылка портвейна. И ещё одна. И палка сырокопчёной колбасы. И банка тушёнки. И рукавицы, новые, на синтепоне.
Я стоял и смотрел на это богатство. Не мог сообразить. Потом крикнул вдогонку:
— Эй! Что это?
Он обернулся, уже далеко. Его лицо едва освещалось отблеском фонаря.
— Петрович, — крикнул он. — Он, когда в «скорую» сажали, мне сказал: «Если мужик с бутылкой придёт — отдай. Он свой». А я... — он сделал паузу, — а я сегодня дочку в больницу возил. Аппендицит. Прооперировали. Живёт.
Он помахал рукой, будто отмахиваясь от чего-то, и растворился в темноте.
Я вернулся в контейнер, сел на свой матрац и тупо смотрел на колбасу. Это был не акт милосердия. Это было что-то другое. Петрович, у которого, казалось, кроме этого стула и дежурства ничего в жизни не было, перед инфарктом вспомнил про меня. И передал что-то, как эстафету. А этот парень, у которого своя беда — дочка на операционном столе — получил эту эстафету и... умножил. Он не просто отдал бутылку. Он добавил от себя. Не потому что я был несчастен. А потому что его сегодня ткнули носом в хрупкость всего, и мое ночное нигде стало вдруг чем-то важным. Знаком. Что линия обороны ещё держится.
Я открыл крышку с тушёнки перочинным ножом. Ел холодную, прямо из банки, заедая колбасой и запивая портвейном из горла. Это была самая странная и самая вкусная еда в моей жизни.
А утром я ушёл. Не потому что он сказал. А потому что получил слишком большой подарок, чтобы оставаться должником. Надо было искать работу. Хотя бы дворником. Чтобы в какой-нибудь будущий ноябрь, сидя на стуле у чужого склада, сказать новому сторожу: «Если придёт мужик с бутылкой — отдай. Он свой». И добавить от себя что-нибудь. Не из жалости. Из солидарности тех, кто знает цену этим маленьким, невидимым ниточкам, что ещё не дают всему рухнуть к чертям.