Творческое продолжение классики
Это художественная фантазия на тему произведения «Вечера на хуторе близ Диканьки (Ночь перед Рождеством)» автора Николай Васильевич Гоголь. Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?
Оригинальный отрывок
Кузнец, несмотря на своё увлечение живописью, был издавна несогласен с этим мнением; имея власть делать то, чего хотел: всё это одним словом было для него находкою. Слова Оксаны о черевичках, какие носит царица, он принял буквально — и по своему твёрдому характеру решился во что бы то ни стало добыть их. Из этого-то произошла та самая история с чёртом, которая показала во всём её блеске и силе истинную любовь, готовую на всякие жертвы для любимого существа.
Продолжение
Минуло двадцать лет с той ночи, когда я летал на чёрте в Петербург за черевичками для моей Оксаны. Теперь у нас с нею пятеро детей — все хлопцы, один другого краше. Я всё так же кую в своей кузнице, только борода моя поседела, да руки уже не те.
Но эту историю я должен рассказать. Потому что нынешним Рождеством случилось то, чего я боялся все эти годы. Чёрт вернулся.
А началось всё так. Старший мой хлопец, Остап, вырос парубком видным — в меня пошёл, такой же плечистый да чернобровый. И влюбился он в дочку богатея Чуба — того самого, который когда-то был отцом моей Оксаны. Чуб давно помер, царство ему небесное, а дочка его от второй жены, Одарка, красотой пошла в Оксану, только нравом — в своего батька. Гордячка, каких свет не видывал.
— Батьку, — говорит мне Остап, — пойду я к Одарке свататься.
— Иди, сынку, — отвечаю я. — Только знай: Чубы — порода капризная. Будь готов до всего.
И что же? Пошёл мой Остап, а вернулся чернее тучи.
— Чего она хочет? — спрашиваю.
— Хочет, батьку, чтобы я достал ей платье самой царицы. Не черевички, нет — целое платье!
Я так и сел. Двадцать лет назад я для Оксаны черевички царицыны добывал — и то чуть душу не загубил. А тут — платье! Да где же его взять?
Всю ночь я не спал, думал. А под утро услышал — стучит кто-то в окно кузницы. Выхожу — и обмер.
Стоит он. Тот самый. Только постарел — шерсть поседела, рожки потрескались, хвост облез. Но рожа — та самая, поганая.
— Здорово, куме Вакула! — говорит. — Не забыл меня?
— Как тебя забудешь, нечистая сила, — отвечаю. — Чего явился?
— Да вот, — говорит, — слышал про твою беду. Сынок-то твой хочет царицыно платье добыть. А я — могу помочь.
Я крестное знамение сотворил — он поморщился, но не исчез.
— Полно тебе, Вакула, — говорит. — Мы с тобой старые знакомцы. Я тебе тогда добрую службу сослужил. Сослужу и теперь.
— И чего тебе взамен надо? — спрашиваю. — Душу мою?
Он засмеялся — гадко так, по-чёртовски.
— На что мне твоя душа, куме? Ты же её краской церковной так измазал, что и не отмоешь. Нет, мне другое нужно.
— Чего же?
— Хочу я, Вакула, чтобы ты меня на этот раз в Петербург свозил. На себе. Как я тебя возил — так теперь ты меня.
Я даже опешил от такой наглости.
— Да ты сдурел, нечистый? — говорю. — Я тебя понесу?
— А что такого? — говорит. — Двадцать лет назад ты на мне ехал, я терпел. Теперь моя очередь. Справедливо, куме.
Я было хотел его прогнать, да вспомнил про Остапа. Сын мой ходил чернее ночи, не ел, не пил. Любил он эту Одарку — так же, как я когда-то любил Оксану.
— Ладно, — говорю. — Понесу тебя. Только платье чтобы было!
— Будет, куме, будет, — обрадовался чёрт. — Нынче ночью и полетим. Читать далее ->