— Ванечка, открой рот, вот так, а-а-а! Ну же, солнышко!
Я замерла на пороге кухни, наблюдая, как свекровь Галина Михайловна пытается впихнуть в моего девятимесячного сына ложку манной каши. Ваня отворачивался, морщился и хныкал.
— Что происходит? — спросила я как можно спокойнее.
— А, Олечка, ты проснулась! — свекровь даже не обернулась. — Я вижу, ребёнок голодный, решила покормить. Ты же спишь до полудня, пока я с внуком вожусь.
Было семь утра. Я легла в четыре, после третьего ночного подъёма к плачущему сыну.
— Ваня ещё не ест манную кашу, — проговорила я, подходя ближе.
— Ерунда какая! — отмахнулась Галина Михайловна. — Все дети едят манку. Мой Дима в его возрасте уже полную тарелку уплетал. А этот капризничает, потому что ты его разбаловала.
Мой Дима — это муж, который сейчас мирно спал в спальне. Который не слышал, как сын надрывался ночью. Который не вставал ни разу с момента рождения ребёнка.
— Передайте мне Ваню, пожалуйста.
— Да подожди ты, дай хоть ложечку съест!
Я взяла сына на руки. Он уткнулся мне в плечо и всхлипнул. На его подбородке красовались следы манки.
Свекровь поджала губы.
— Вот видишь, каким нервным растёт. Это всё потому, что ты неправильно себя ведёшь. Надо строже быть, режим соблюдать.
— Мы соблюдаем режим, — я чувствовала, как напряжение накапливается где-то в области солнечного сплетения.
— Какой режим, если он у тебя на руках целыми днями висит? — Галина Михайловна встала, демонстративно загромыхав посудой в раковине. — В наше время детей в манеж сажали — и пусть играют сами. А вы, современные матери, только и знаете, что к психологам бегать да книжки умные читать. Толку-то?
Я не бегала к психологам. У меня не было на это ни времени, ни сил. Но промолчала.
— Кстати, — свекровь обернулась, вытирая руки кухонным полотенцем, — нам с тобой надо серьёзно поговорить. Я тут подумала: ты же выходишь через полгода из декрета. Кто будет с Ванечкой сидеть?
— Мы планируем няню искать.
— Зачем чужих людей в дом пускать? — свекровь нахмурилась. — Я готова помочь. Переберусь к вам, буду внука растить как положено. У меня опыт есть, не то что у этих нянь.
Именно этого разговора я боялась больше всего.
— Галина Михайловна, спасибо, но мы справимся.
— Что значит справитесь? — голос свекрови стал острее. — Ты работать будешь, Дима работает. Ребёнку внимание нужно!
— Поэтому мы и наймём профессионала, — я старалась держать себя в руках, хотя Ваня начал ворочаться у меня на руках, чувствуя напряжение.
Свекровь скрестила руки на груди.
— Знаешь, Оленька, я хотела помягче сказать, но ты сама заставляешь. Посмотри на себя — волосы не причёсаны, в халате до обеда ходишь, в квартире беспорядок. Это не мать, а катастрофа какая-то. А ты ещё и от помощи отказываешься!
— Какой беспорядок? — я оглянулась на кухню. Да, в раковине стояли две чашки с утра, но остальное было чисто.
— Везде игрушки валяются, пыль на полках!
Три погремушки на ковре и пыль... Господи, у меня девятимесячный ребёнок на руках, когда мне вытирать каждую полку?
— Я убираюсь регулярно, — сказала я тише, чем хотелось.
— Вот видишь, ещё и спорить начинаешь! — свекровь подняла голос. — Неблагодарная! Я к тебе каждую неделю приезжаю, помогаю, как могу, а ты только нос воротишь!
Помогаю. Это слово повисло в воздухе.
За три недели, что свекровь «помогала», я:
— выслушала пятнадцать лекций о том, как неправильно я всё делаю;
— выкинула три упаковки смеси, которой Галина Михайловна тайком докармливала Ваню «потому что он худой»;
— собрала по всем комнатам вещи, которые свекровь перекладывала на «правильные» места;
— четыре раза объясняла, что ребёнку нельзя давать коровье молоко до года.
Помощь.
— Может, разбудим Диму? — предложила я. — Обсудим втроём.
— Зачем мужика беспокоить? Это женские дела, — отрезала Галина Михайловна.
Конечно. Мужика беспокоить нельзя. Мужик работает, устаёт. Мужику нужен отдых. А то, что женщина тоже работает — круглосуточно, без выходных и отпусков — это ерунда, так, баловство.
— Дима мне муж, — сказала я твёрдо. — Все вопросы, касающиеся Вани, мы решаем вместе.
Свекровь вскинула брови.
— Ого, как заговорила! Замуж вышла — сразу мужа от матери отрывать начала! Дима раньше каждый день звонил, а теперь раз в неделю, и то по моей просьбе!
Я медленно досчитала до пяти.
— Галина Михайловна, давайте я покормлю Ваню, а потом поговорим спокойно.
— Нет уж, раз начали, давай закончим! — свекровь подошла ближе. — Думаешь, я не вижу, как ты моего сына эксплуатируешь? Он с работы приходит — ты сразу с ребёнком к нему: на, мол, возись, я устала! А чем ты устала? Дома целыми днями сидишь!
Что-то щёлкнуло во мне. Тихо, почти неслышно. Как выключатель, который слишком долго был в положении «терпи».
— Вы знаете, Галина Михайловна, — начала я негромко, — я действительно дома сижу. Целыми днями. И ночами тоже. Я сижу дома, когда кормлю Ваню. Когда меняю подгузники. Когда укачиваю его полночи, потому что режутся зубы. Когда стираю, готовлю, убираю — между кормлениями и укачиваниями. Я сижу дома и не высыпаюсь уже девять месяцев. Я сижу дома, и у меня нет ни минуты, чтобы спокойно принять душ или поесть горячую еду. Вы правы, я сижу дома. И это самая сложная работа в моей жизни.
Галина Михайловна открыла рот, но я не дала ей вставить слово.
— И знаете, что? Мне не нужна ваша помощь. Потому что это не помощь. Помощь — это когда берут у уставшей матери ребёнка и говорят: иди, отдохни. А не когда кормят его запрещёнными продуктами, критикуют каждый шаг и учат жизни. Мне не нужны «помощники», которые создают больше проблем, чем решают.
— Ты... ты как разговариваешь со старшими! — свекровь побледнела.
— Я разговариваю как мать, которая защищает своего ребёнка, — я крепче прижала Ваню к себе. Он затих, сопя мне в шею. — Вы больше не будете кормить его тем, что я не разрешаю. Не будете переставлять вещи в моём доме. Не будете учить меня быть матерью. И уж точно не переедете к нам.
— Дима об этом узнает! — выпалила Галина Михайловна.
— Отлично. Пусть узнает. От меня.
Я развернулась и пошла в спальню. Руки дрожали, сердце колотилось, но внутри разливалось странное спокойствие.
Дима проснулся от хлопка входной двери — свекровь ушла, громко сообщив, что больше ноги в этом доме не будет.
— Что случилось? — он сел на кровати, растерянно глядя на меня.
— Твоя мама больше не будет нам помогать, — сказала я, укладывая Ваню в кроватку.
— Почему? Вы поссорились?
Я посмотрела на мужа. На его сонное лицо, взъерошенные волосы. Он действительно не понимал.
— Дим, а ты знаешь, сколько раз за ночь просыпается наш сын?
Он замялся.
— Ну... пару раз?
— Три. Каждую ночь. Уже девять месяцев.
— Но ты же справляешься...
— Справляюсь, — кивнула я. — А ты знаешь, что твоя мама считает меня плохой матерью?
— Мам такая, она всех учит, — Дима махнул рукой. — Не обращай внимания.
— Не обращай внимания, — повторила я. — Дим, твоя мать кормила Ваню манной кашей. Хотя знает, что нельзя. Она говорит, что я разбаловала ребёнка. Что в доме грязь. Что я эксплуатирую тебя. И ты говоришь мне не обращать внимания?
Он почесал затылок.
— Ну, она из лучших побуждений...
— Из лучших побуждений или нет, но я больше не позволю ей вмешиваться в то, как мы растим нашего сына, — я села рядом с мужем. — Дим, я устала. Я очень устала. И вместо поддержки я получаю критику и нравоучения. Это должно прекратиться.
Дима молчал, глядя в пол.
— Она обидится, — наконец сказал он.
— Возможно. Но наш сын важнее обид.
— Она же хотела помочь...
— Тогда пусть помогает по-настоящему. Или никак.
Он поднял на меня глаза.
— А что мне ей сказать?
— Скажи правду. Что мы благодарны за заботу, но хотим растить ребёнка сами. Что мы позовём её в гости, когда будем готовы. Но на наших условиях.
Дима кивнул, но я видела сомнение в его взгляде.
— Дим, — я взяла его за руку, — если ты не поддержишь меня сейчас, я не знаю, что буду делать дальше.
Он сжал мою руку.
— Поддержу. Обещаю.
Галина Михайловна действительно перестала приезжать. Звонила Диме, жаловалась, плакала в трубку. Но муж — впервые за долгое время — держался твёрдо.
Зато стала приезжать из деревни моя мама. Та самая, которую Галина Михайловна считала «простой женщиной» и намекала, что лучше бы она поменьше вмешивалась.
Мама приходила дважды в неделю. Молча брала Ваню на руки и говорила:
— Иди, искупайся нормально. Или поспи. Или просто посиди в тишине.
Она не переставляла вещи. Не давала непрошеных советов. Не критиковала. Просто помогала. По-настоящему.
А ещё я нашла группу таких же мам в соседнем парке. Мы гуляли вместе, делились проблемами, поддерживали друг друга. Никто не говорил мне, что я плохая мать. Наоборот — они понимали.
К году Вани я чувствовала себя совершенно другим человеком. Усталость никуда не делась, но появилась уверенность. Я знала, что делаю всё правильно. Что имею право на ошибки. Что не обязана быть идеальной.
Галина Михайловна появилась на первом дне рождения внука. Пришла с огромным тортом и дорогим подарком. Была подчёркнуто вежлива.
— Какой большой мальчик вырос, — сказала она, глядя на Ваню.
— Да, — улыбнулась я. — Вырос.
Она помолчала.
— Знаешь, Оля... я хотела извиниться. Наверное, я действительно перегибала палку.
Я посмотрела на свекровь. Искренне ли раскаяние? Или просто тоска по внуку заставила произнести нужные слова?
— Я приму извинения, если вы пообещаете уважать мои решения как матери.
Галина Михайловна поджала губы, но кивнула.
— Договорились.
Я не знала, надолго ли хватит этого перемирия. Но знала точно: больше никому не позволю превращать материнство в борьбу за выживание. Мой дом, мой ребёнок, мои правила. И это не эгоизм. Это просто любовь.