Захар Петрович жил у самой реки, там, где русло, словно решив испытать землю на прочность, делает крутой, своенравный изгиб, хищно подмывая высокий глинистый яр и обнажая переплетенные, узловатые корни вековых ветел. Эти корни, похожие на застывших в агонии змей, свисали над водой, и в половодье казалось, что деревья пытаются напиться из бурлящего потока.
Его дом, старый, почерневший от времени, дождей и яростных северных ветров, стоял на самом краю Заречной слободы, словно часовой на вечном посту. Этому дому, срубленному из звенящей корабельной сосны, шел уже второй век. Его поставил еще дед Захара, Савелий — легендарный в этих краях бакенщик с суровым, как осенняя ледяная вода, нравом и зорким глазом, который, казалось, видел сквозь мутную толщу омутов. Савелий знал реку как свои пять пальцев, и этот дар — чувствовать воду кожей — передался внуку по наследству.
Захар Петрович жил один уже двенадцатый год. Одиночество, поначалу острое и колючее, со временем перестало тяготить его. Оно обтесалось, сгладилось и стало привычным, удобным и теплым, как старый, пахнущий овчиной тулуп, который надеваешь не глядя. Жену свою, Аннушку, он похоронил давно. Ушла она ранней, злой весной, в ту самую пору, когда ледоход только начинал с пушечным грохотом ломать зимнюю броню реки, и воздух был напоен тревожной, пронизывающей сыростью талого снега.
Аннушка угасала тихо и светло, как догорает церковная свеча перед иконой, не чадя и не сопротивляясь неизбежному. После нее в доме остался едва уловимый, но неистребимый запах сушеных яблок и мяты в горнице, аккуратно, крестик к крестику, вышитые рушники на образах и гулкая, звенящая тишина. Эту тишину Захар Петрович носил в себе, как старую, ноющую на смену погоды рану — осколок, который нельзя извлечь, не повредив жизненно важных жил, но с которым можно научиться существовать.
В доме все напоминало о ней и о прошлом, каждая вещь была якорем памяти. Половицы скрипели на разные голоса, рассказывая ночами бесконечные истории о шагах людей, которых уже нет. В красном углу, под образами, мерно и строго тикали старинные ходики с тяжелыми медными гирями, отмеряя время. Но для Захара время давно потеряло свой суетливый бег, превратившись в тягучую, спокойную вечность. Вещам он знал истинную цену и место: каждая удочка, каждый рубанок в пахнущем стружкой сарае, каждый гвоздь лежали там, где им было положено, годами, если не десятилетиями. Порядок был его способом вести диалог с хаосом мира.
Дни его текли размеренно, подобно самой реке в летнюю межень — без всплесков, без суеты, с мудрым спокойствием. Утро неизменно начиналось еще до рассвета, в час, который называют «волчьим». Захар, кряхтя, спускал ноги с высокой кровати, одевался и выходил на крыльцо. Он зябко ежился от утренней прохлады, вдыхал влажный туман и первым делом смотрел на воду. Ему нужно было поздороваться с ней, понять ее настроение.
Потом, шаркая галошами по росистой траве, он шел к мосткам проверять лодку — старенькую, но все еще крепкую дюралевую «казанку», видавшую виды. Он берег её как живое существо, как верного боевого коня: каждую весну терпеливо, до блеска шкурил бока, смолил днище особым варом, латал мелкие пробоины заплатками, разговаривая с ней, как с напарницей.
— Ну что, матушка, еще походим? Не скрипи, потерпи, — ласково спрашивал он, поглаживая шершавый, нагретый солнцем борт.
Потом начинались неспешные хозяйственные дела. Починка сетей, которые он вязал сам, старым дедовским узлом, не доверяя китайским лескам. Колка дров — ритуал, требующий точности и силы, когда полено разлетается с сухим треском от одного удара колуна. И, конечно, долгие беседы с единственным живым соседом по дому — котом Матросом. Матрос был под стать хозяину: крупный, пепельно-серый, с рваным в боях ухом и тяжелым взглядом философа-стоика, познавшего тщетность мышиной возни, но не отказавшегося от миски свежей сметаны.
После обеда, когда солнце, пройдя зенит, начинало клониться к далекому лесу за рекой, Захар спускался к воде. Он садился на дощатые мостки, свешивал ноги в тяжелых сапогах и просто слушал. Река была его единственным настоящим собеседником, который никогда не перебивал и не врал. За долгие годы он изучил её язык досконально, лучше, чем человеческую речь. Он знал, о чем говорит резкий всплеск жирующего жереха на дальнем перекате. Понимал тревожный, рваный крик куликов, предвещающий затяжной дождь. Слышал тяжелое, сытое урчание воды под корягами, где стояли в засаде темные, как бревна, щуки.
Река была для него живой сущностью, огромным организмом. Она дышала молочными туманами, меняла цвет от свинцово-серого в ненастье до пронзительно-лазурного в ясный полдень, сердилась пенистыми штормами и ластилась тихими волнами к его ногам. В её могучем течении Захар чувствовал себя частью чего-то огромного и вечного, где его собственное одиночество растворялось, теряло свою болезненную остроту, становясь просто каплей в бесконечном, великом потоке жизни.
Мир вокруг менялся, и эти перемены Захару Петровичу решительно не нравились. Поселок, некогда тихий, патриархальный, где все знали друг друга по именам и по отчествам, разрастался, как ядовитый лишайник на чистом камне. Высокий берег, где раньше волнами ходила рожь и цвели васильки, теперь был плотно застроен коттеджами. Аляповатые дворцы из красного кирпича, вычурные башенки, глухие трехметровые заборы из профнастила разрезали пространство, скрывая за собой жизнь новых обитателей.
Эти новые люди реки не понимали, не слышали и, по правде говоря, боялись. Приезжие дачники, шумные компании на выходных, привозящие с собой грохочущую музыку, от которой вибрировали стекла в окнах Захара. Строители, бесцеремонно меняющие древний ландшафт бульдозерами, срывающие вековые холмы. Все они относились к воде потребительски. Они любили реку покорной, загнанной в бетонные набережные, удобной для купания, шашлыков и эффектных селфи на закате. Скутеры и мощные гидроциклы резали водную гладь, оставляя за собой радужные масляные пятна и удушливый запах бензина, пугая рыбу и гнездящуюся птицу.
— Не к добру это, — ворчал Захар, сидя на крыльце и с прищуром глядя, как очередной белоснежный катер поднимает высокую волну, с силой бьющую в глинистый берег и подмывающую корни ив. — Не любит река суеты. Она уважения требует. Она ведь не бассейн, она стихия.
А река, настоящая, дикая, древняя река, была совсем другой, чем думали эти беспечные люди. Она помнила времена, когда здесь не было ни дамб, ни мостов, ни самого человека. Она была хищником, притворяющимся спящим, зверем, затаившимся перед прыжком.
В то лето погода испортилась внезапно, словно кто-то наверху повернул рубильник. Дожди зарядили с середины июля, да такие, каких даже глубокие старожилы не помнили уже лет двадцать. Небо, казалось, опустилось на землю, придавив ее своей тяжестью, обложив горизонт плотной, беспросветной свинцовой ватой. Солнце исчезло, растворилось в серой мгле. Морось, нудная, холодная, проникающая под любую одежду, сменялась яростными, тропическими ливнями, от которых земля разбухала, как губка, чавкала под ногами и переставала впитывать влагу. Ручьи превращались в бурлящие потоки, овраги — в реки.
Захар Петрович, по привычке надев старый брезентовый плащ, стоявший колом от сырости, и высокие болотные сапоги, каждое утро спускался к урезу воды. С нарастающей тревогой он отмечал метки на старых, почерневших сваях мостков. Вода прибывала. Прибывала страшно, не по-летнему быстро, по десять-пятнадцать сантиметров за ночь. Она шла мутная, злая, вспухшая, неся с верховьев грязно-желтую пену, вырванные с корнем кусты, пластиковые бутылки, доски и какой-то бурый мусор. Река пахла не свежестью, а сырой землей и гнилью.
Именно в эти тревожные, серые дни, когда мир сузился до размеров дождевой капли, он обратил внимание на новых соседей. В низине, которую местные испокон веков называли «Гнилым углом» из-за вечной сырости, комариных туч и туманов, поселилась молодая семья.
Муж — совсем еще мальчишка, лет двадцати пяти, высокий, нескладный, болезненно худой, в нелепых круглых очках, которые вечно сползали на мокрый нос. Жена — тоненькая, почти прозрачная девушка с большими, вечно испуганными глазами, похожая на нахохлившуюся птичку. И с ними был младенец, которого они катали в яркой, кислотного цвета коляске, выглядевшей чужеродно среди этой грязи и уныния.
Они купили старый, ржавый строительный вагончик у кого-то из ушлых местных риелторов, видимо, мечтая о дачной романтике, свежем воздухе и уединении вдали от городского шума. Денег у них, похоже, было в обрез — на нормальный дом не хватило. Они не знали, почему этот живописный с виду участок у самой воды пустовал десятилетиями. Они не знали, что «Гнилой угол» — это красивая ловушка.
Захар Петрович наблюдал за ними издали, из-за своего забора, стараясь не навязываться. Он видел их неустроенный быт, полный городской беспомощности и трогательной нелепости. Видел, как неумело, едва не отрубив себе пальцы, парень пытался колоть сырые, узловатые дрова тупым топором. Видел, как девушка, кутаясь в пуховую шаль, развешивала бесконечные пеленки под дырявым навесом, где гулял злой, сырой сквозняк.
Сначала он относился к ним с легким стариковским раздражением — «понаехали, дети асфальта, ни гвоздя забить, ни печь растопить». Думал: поиграют в робинзонов и сбегут первым же автобусом. Но один случай изменил всё.
Однажды вечером, когда дождь лил сплошной ледяной стеной, превращая мир в водяной хаос, Захар вышел покурить на веранду. Взгляд его привычно скользнул в низину. Там, у вагончика, происходило что-то странное. В сумерках он разглядел фигуру на крыше. Это был тот парень, отец семейства. Он снял с себя единственную хорошую непромокаемую куртку и пытался закрыть ею разошедшийся стык листов ржавого железа, где, видимо, вода текла прямо на кровать. Он остался в одной футболке под ледяными струями, на пронизывающем ветру. Его била крупная дрожь, он скользил по мокрому металлу, падал, сдирая колени, но упрямо продолжал укладывать куртку и прижимать её кирпичами, чтобы ледяная вода не капала туда, где спали его жена и ребенок.
Сердце старого бакенщика сжалось и пропустило удар. Он увидел не глупость, не неумение жить. Он увидел Заботу. Настоящую, мужскую, жертвенную. Не ту, показную, что демонстрируют в кино или социальных сетях, а тихую, зубную, до костей пробирающую заботу. Этот нескладный "очкарик" оберегал тех, кто был слабее, ценой собственного здоровья, не жалея себя. В этом простом поступке было что-то исконное, корневое, то, что Захар помнил по своей жизни с Аннушкой, то, на чем держался мир его предков.
На следующий день, хмурый и ветреный, он встретил их у поселкового магазина. Парень, шмыгая носом и явно температуря, грузил в багажник старенькой, насквозь проржавевшей «девятки» пятилитровые бутылки с водой, крупы и памперсы.
— Зря вы там встали, ребята, — хмуро, без приветствия сказал Захар, подойдя ближе и опираясь на сучковатую палку. Голос его прозвучал глухо, как из бочки. — Вода большая идет. Чует мое сердце, беда будет. Дед мой сказывал, да я и сам помню: раз в полвека топит ту низину по самые крыши. Уходите оттуда, пока не поздно. Уезжайте в город.
Парень выпрямился, поправил запотевшие очки и улыбнулся — открыто, вежливо, но с явным оттенком снисхождения образованного человека к деревенскому чудаку:
— Да ну что вы, дедушка. Спасибо, конечно, за беспокойство. Но мы мониторим ситуацию. МЧС смс не присылало, штормового предупреждения нет. Мы прогноз смотрели на трех сайтах — дожди скоро кончатся. Да и дамба же выше по течению, новая, бетонная, три года назад строили. Мы справляемся. У нас всё под контролем. Сережа, — он кивнул на машину, где сидела жена, — тоже так считает.
Захар посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом, пожевал губами, но промолчал. Спорить с городскими было бесполезно, как кричать против ветра. Они верили светящимся экранам смартфонов, гаджетам и официальным сводкам, а не запаху тины, цвету волны, поведению птиц и ломоте в суставах стариков. Они думали, что природа подчиняется человеческим расписаниям.
Дожди не прекращались ни на час. Вода подбиралась к критической отметке, с жадным чавканьем пожирая берег сантиметр за сантиметром. В воздухе висел тяжелый, сладковатый, тошнотворный запах гниющей растительности и надвигающейся беды.
В одну из ночей Захар проснулся от странного, низкого гула, от которого вибрировал пол. Это шумела не листва, не ветер в печной трубе. Этот звук шел от самой земли, из её недр. Это ревела река. Он накинул тулуп на плечи и выскочил на крыльцо. В непроглядной темноте, сквозь шум дождя, слышалось, как вода ворочает огромные валуны на дне, перекатывая их, словно гальку.
Утром к его забору подошел сосед, Игнатьев, богатый застройщик, мужчина громкий, красный лицом, уверенный в себе и в прочности своего положения в этом мире. Он стоял под огромным фирменным зонтом, в дорогих непромокаемых ботинках.
— Петрович! — зычно крикнул он через штакетник. — Ты лодку-то привяжи получше, а то унесет к чертям. Говорят, шлюзы на ГЭС приоткрыли, плановый сброс идет, чтоб давление на плотину снять. Но до нас не дойдет, у меня фундамент на два метра отсыпан, я геодезистов нанимал.
— Не шлюзы это, — покачал головой Захар, с тоской глядя на бурлящий поток, который уже лизал корни прибрежных кустов шиповника. — Грунт поплыл где-то наверху, в тайге. Русло забито топляком и мусором. Если затор в узком месте встанет, в «Горле» у Чертовой скалы, вода пойдет верхом. Снесет всё, никакие фундаменты не спасут.
— Типун тебе на язык, дед, — брезгливо отмахнулся Игнатьев. — Паникер ты старый. Вечно ты жути нагоняешь. Сейчас технологии другие, двадцать первый век.
Игнатьев ушел, уверенный в своей правоте и бетонных блоках. А к вечеру начался ад.
Вода пошла не плавно, как обычно бывает в весеннее половодье, а страшным рывком, валом, стеной, будто где-то прорвало гигантский нарыв земли. Уровень реки скакнул на метр всего за полчаса. Улица, еще недавно бывшая дорогой, превратилась в бурлящий, грязный поток за считанные минуты.
В поселке началась паника. Завыли, срывая цепи, собаки, закричали люди. Те, кто вчера смеялся над стихией, теперь хватали документы, детей, котов в переносках, прыгали в машины, создавая безумные заторы на размытых, превратившихся в кашу дорогах. Свет в домах мигнул и погас — подстанцию затопило первой. Поселок погрузился во тьму, разрываемую лишь вспышками молний и светом фар.
Захар Петрович не думал о своем скарбе. Дом его стоял высоко, на сваях из мореной лиственницы, которые ставил еще дед — он выдержит, он и не такое видел. Захар думал о «Гнилом угле». О хлипком вагончике в низине. О той тонкой девчонке с огромными испуганными глазами, о младенце и парне в сползающих очках. Если вода дошла до его высокого крыльца, то там, внизу, уже была бездна. Там был конец света.
Он действовал быстро, на одних въевшихся в подкорку рефлексах. С трудом, кряхтя от натуги, столкнул тяжелую «казанку» в бурлящую воду, которая уже плескалась во дворе, заливая грядки. Прыгнул в лодку, привычным движением намотал шнур стартера на маховик старенького, капризного мотора «Ветерок».
— Ну, давай, родной, не подведи! Христом Богом молю! — прохрипел он, дергая шнур.
Мотор молчал. Захар дернул еще раз, вкладывая в рывок всю злость и отчаяние. Еще рывок. Мотор чихнул сизым дымом, кашлянул и затарахтел, набирая обороты, словно чувствуя важность момента.
Захар развернул лодку. Все, у кого были хоть какие-то плавсредства, стремились к безопасной возвышенности, к церкви на холме, или просто пытались удержаться на месте. Захар же направил нос лодки в темноту, против течения, туда, где река сливалась с низиной в единый ревущий, смертоносный хаос.
Плыть было страшно. Река, которую он любил и боготворил, превратилась в разъяренное чудовище, жаждущее крови. Она швыряла легкую алюминиевую лодку, как щепку, то подбрасывая на гребень, то швыряя в провалы. Мимо проплывали вырванные с корнем кусты, похожие на утопленников, доски с торчащими гвоздями, чья-то собачья будка (пустая, слава богу), разноцветные пластиковые стулья из летнего кафе. Один раз мимо борта, в полуметре, с гулом пронесло целую теплицу, сверкающую поликарбонатом в свете молний, как призрачный корабль.
Но Захар знал фарватер. Даже в этом аду он чувствовал дно. Он знал, где торчит старая, острая свая, которую не видно под мутной жижей, знал, где за поворотом образуется коварный водоворот, способный перевернуть лодку. Руки, сведенные судорогой, помнили каждое движение румпеля. Глаза слезились от ледяного ветра и брызг, но он упрямо, сжав зубы до скрипа, вел лодку вперед.
Когда он пробился к низине, сердце его оборвалось и ухнуло куда-то в холодные, полные воды сапоги. Вагончика не было видно. На месте, где стояло их жилье, крутилась бурая, кипящая воронка.
— Господи... Не успел... — прошептал старик побелевшими губами. — Прости, Господи...
Он заглушил мотор, чтобы слышать. Тишина была относительной — рев воды и шум дождя заглушали всё, создавая стену звука.
— Эй! — крикнул он, срывая голос, вкладывая в этот крик остатки сил. — Живые есть?! Сережа! Лена!
В ответ — только равнодушный шум стихии. Он уже хотел снова дернуть шнур стартера, чтобы искать ниже по течению, искать уже, скорее всего, тела... И тут, сквозь шум дождя, он услышал.
Звук был неестественным, металлическим, ритмичным.
Дзынь… дзынь… дзынь…
Отчаянный, слабый, но невероятно настойчивый звук металла о металл.
Захар развернул лодку на звук. Он шел от старой, огромной раздвоенной ветлы, что росла на самом краю бугра, который теперь стал крошечным островом посреди потопа. Подплыв ближе, рискуя разбить винт о плавающие бревна, он увидел страшную картину: вагончик снесло потоком, протащило метров пятьдесят по земле и вбило с чудовищной силой в развилку ветвей полузатопленного дерева. Он застрял, накренившись на бок под углом в сорок пять градусов, готовый в любую секунду сорваться и уйти под воду окончательно.
На скользкой крыше вагончика, вцепившись одной рукой в толстые ветки ивы, сидел тот самый парень, Сергей. Одной рукой он судорожно, до побеления костяшек, прижимал к себе жену, которая держала на груди сверток с ребенком, укрытый кусками полиэтилена. А другой рукой Сергей бил большим гаечным ключом по торчащей вентиляционной трубе. *Дзынь… дзынь…* Лицо его было белым как мел, очки перекошены и держались на одном ухе, но он бил и бил, подавая сигнал, не сдаваясь. Ледяная вода уже хлестала их по ногам, пытаясь смыть в поток.
— Держитесь! — заорал Захар, перекрывая гул воды. — Я сейчас!
Подойти вплотную было смертельно сложно — течение здесь было бешеным, завихрялось вокруг дерева, норовило размазать лодку о ствол. Захар, проявляя чудеса маневрирования, достойные лучшего лоцмана, подвел «казанку» носом к крыше вагончика, удерживая лодку газом против течения, балансируя на грани срыва.
Перегружать людей в пляшущую на волнах лодку было делом ювелирным. Одно неверное движение, один неверный перенос центра тяжести — и перевернутся все.
— Давай ребенка! — скомандовал Захар, протягивая руки. — Не бойся!
Парень, увидев старика, не бросился первым, не потерял голову от ужаса. Он, балансируя на скользком, покрытом илом железе, передал сначала драгоценный сверток. Захар принял младенца — тот даже не плакал, видимо, уснул от холода или глубокого шока — и бережно положил на дно лодки, на заранее брошенный сухой бушлат.
— Жену! Быстро! Не томи!
Девушка была в ступоре, в кататонии. Она смотрела в одну точку и не могла разжать пальцы, вцепившиеся в куртку мужа. Парень буквально оторвал её от себя, что-то крикнул ей в лицо и силой подтолкнул к Захару. Старик, собрав последние силы, схватил её за шиворот, как котенка, и рывком втащил внутрь.
— Теперь ты! Прыгай!
И только когда семья была в относительной безопасности, парень прыгнул сам. Тяжело, неуклюже, ударившись коленом о борт, чуть не черпанув бортом воду. Лодка опасно качнулась, зачерпнула литров десять воды, но выпрямилась.
— Уходим! — рявкнул Захар.
Обратный путь был Голгофой. Лодка глубоко осела, мотор натужно, надрывно ревел, работая на пределе возможностей, борясь с весом четверых людей и тоннами встречной воды. Парень сидел на корме, закрывая своей широкой спиной семью от ледяных брызг и ветра. Он дрожал так сильно, что лодка вибрировала в такт его дрожи, губы его посинели, превратившись в тонкую нитку. Но он держал своих крепко, не разжимая объятий.
Захар бросил быстрый взгляд на него: за залитыми водой треснувшими стеклами очков в глазах этого городского "интеллигента" была такая решимость, такая взрослая, звериная мужская сила, что Захар мысленно снял перед ним шапку. Он кивнул ему, как равному. Как брату по крови и духу.
Когда они добрались до высокого берега, где уже работали мощные прожекторы спасателей и стояли вереницы машин скорой помощи, силы внезапно оставили старика. Адреналин, державший его все это время, схлынул, оставив после себя звенящую пустоту и ватную слабость. Он заглушил мотор и буквально вывалился из лодки на мокрый песок, упав на колени.
К ним подбежали врачи в ярких жилетах, накинули на спасенных фольгированные термоодеяла, подхватили ребенка. Вокруг суетились люди, кричали в рации, мигали тревожные синие проблесковые маячки.
К Захару, сидящему на песке и пытающемуся безуспешно закурить дрожащими руками размокшую в кашу сигарету, подошел начальник местного МЧС — усталый, небритый мужик в мокром бушлате.
— Твои? — коротко кивнул он на семью, которую грузили в «Газель» скорой помощи.
Захар посмотрел на них. На парня, который, несмотря на шок и переохлаждение, не отпускал руку жены, что-то шепча ей на ухо.
— Мои, — неожиданно твердо и громко сказал Захар, глядя МЧСнику прямо в глаза. — Считай, что крестники. Кровные.
Вода спала только через три долгих дня. Поселок представлял собой жалкое, душераздирающее зрелище: все было покрыто толстым слоем жирного, вонючего ила, мусора и тины. Заборы повалены, дороги размыты до состояния оврагов, в огородах валялась мертвая рыба. Но люди были живы. История о том, как старый нелюдимый бакенщик вытащил семью из самого пекла, пробившись через шторм, облетела всю округу, обрастая невероятными подробностями и легендами.
Семья та — Сергей, Лена и маленький Антошка — уехала в город сразу же, как открыли дороги. Им нужно было прийти в себя, лечиться от пневмонии, да и жить им было негде — от их вагончика осталась лишь груда искореженного металла, которую река выплюнула на берег в километре ниже по течению. Захар не ждал благодарности. Он не считал себя героем. Он просто сделал то, что должен был сделать любой нормальный мужчина, у которого есть совесть, руки и лодка.
Жизнь медленно возвращалась в колею. Захар отмывал дом от грязи, сушил промокшие сети, приводил в порядок мысли. Но через неделю, в ясный солнечный день, когда он чистил карбюратор мотора во дворе, наслаждаясь тишиной, калитка скрипнула.
Захар поднял голову. Вошла женщина. Не та, молодая хрупкая Лена, а другая. Строгая, статная, красивая благородной зрелой красотой, одетая в добротный городской плащ и удобную обувь. Лицо её показалось Захару смутно знакомым — в разрезе глаз, в упрямой линии подбородка читалась та же порода, что и у спасенного парня.
— Захар Петрович? — спросила она. Голос у неё был красивый, глубокий, грудной, но сейчас он предательски дрожал.
— Он самый, — Захар вытер масляные руки ветошью, поднимаясь навстречу.
— Я мать Сергея. Того парня, которого вы… — она не договорила, голос прервался спазмом. Она сделала глубокий вдох, закрыла глаза, справляясь с подступившими слезами. — Я приехала сказать спасибо. Земной вам поклон. Если бы не вы... меня бы на этом свете уже не было. И внука моего.
Она замолчала, глядя на него влажными, сияющими глазами. Потом собралась, выпрямилась и продолжила уже другим, более деловым тоном, в котором, однако, сквозила горечь профессионала:
— И еще… Я Галина Сергеевна. Инженер-гидролог. Меня прислали из области комиссию возглавить, разбираться, почему дамба не сдержала, почему расчеты оказались неверными, кто виноват. Мне сказали в администрации, что вы реку лучше всех знаете. Что вы предупреждали, а вас не послушали. Поможете? Я не хочу, чтобы это повторилось. Я хочу знать правду.
Захар посмотрел на неё внимательно, изучая. В глазах её была та же умная, затаенная грусть, что жила в нем самом все эти годы после смерти Анны. Это был взгляд человека, который много знал, много работал и много терял. Взгляд человека, знающего цену одиночеству.
— Отчего ж не помочь, — ответил он просто, чувствуя, как где-то внутри, в самой глубине души, тает многолетний, казавшийся вечным лед. — Дело нужное. Проходите в дом, Галина Сергеевна. Чайник как раз вскипел. Настоящий, с чабрецом и мятой. И варенье есть, брусничное.
Так в его жизнь вошли новые люди. И новый смысл.
Они с Галиной Сергеевной исходили берег вдоль и поперек. Он водил её по старым, забытым тропам, показывал, где были старые русла, которые бездумно засыпали ради элитных коттеджей, объяснял, где река «дышит», где дно гуляет, а где бьют холодные подземные ключи. Она слушала, записывала в толстый кожаный блокнот, спорила до хрипоты, чертила сложные схемы, но всегда — с огромным, искренним уважением к его природному чутью и опыту.
Оказалось, она тоже была глубоко одинока. Работа заменила ей семью, пока сын рос, а муж ушел давно, не выдержав её характера и вечных командировок. И теперь, когда официальная часть работы заканчивалась, они сидели вечерами на веранде старого дома. Пили крепкий чай, смотрели на закат, окрашивающий реку в багрянец, и говорили. Не только о паводках, дамбах и кубометрах воды. Они говорили о жизни, о книгах, о том, как важно вовремя услышать чужую беду, и о том, что даже в самом бурном, грязном потоке можно найти опору, если рядом есть верная рука.
Прошло два года.
Берег реки изменился до неузнаваемости. Укрепили дамбу по новому проекту, расчистили русло драгами, безжалостно снесли незаконные постройки в водоохранной зоне. Река вздохнула свободнее.
Захар Петрович и Галина Сергеевна так и жили в доме у реки. Она перевелась в районный центр, в управление водными ресурсами, чтобы быть ближе. Сын Сергей с невесткой Леной и уже подросшим, бегающим вовсю Антошкой приезжали каждое лето. Дом, который столько лет слушал только скрип половиц и тишину, теперь наполнялся детским смехом, топотом маленьких ножек, запахом сдобных пирогов и жизнью.
Как-то тихим августовским вечером, глядя на спокойную, зеркальную гладь воды, в которой отражались первые робкие звезды, Захар достал с полки старый, обтянутый потертым бархатом фотоальбом. На странице, рядом с пожелтевшими от времени снимками деда Савелия и молодой Аннушки, он бережно вклеил новую, яркую фотографию.
На ней были все они: он сам, в новой рубашке, улыбающаяся и помолодевшая Галина, Сергей в новых модных очках, счастливая Лена и смешной карапуз на руках, тянущийся к объективу. Они стояли на фоне той самой, восстановленной, выправленной и покрашенной в небесно-голубой цвет «казанки».
Захар провел мозолистой ладонью по глянцевой фотографии и улыбнулся в усы. Река забрала у него многое, пыталась сломать, напугать, утопить в тоске. Но, проверив на прочность, вернула сторицей. Жизнь, как и вода, всегда находит свое русло, огибая любые преграды, пробиваясь через любые завалы.
И он знал теперь наверняка: пока есть на свете те, кто готов в бурю закрыть собой другого, дрожа от холода, и те, кто готов плыть против течения на помощь в черную неизвестность — этот мир устоит. Даже перед самой большой водой.