Земля в Астраханской области особенная. Она плоская, как старая тарелка, и терпеливая, как пожилая женщина, которую всю жизнь толкали в очередях. Она многое видела и редко жаловалась. Но даже у земли есть предел.
Я понял это весной, когда вышел на пастбище раньше обычного. Туман ещё держался за низины, трава была аккуратно примята — будто по ней прошлись чужие ботинки. Или копыта. Скорее копыта.
— Опять, — сказал я вслух. Земле. Себе. В никуда.
Мой сосед Петрович подошёл позже. Он долго молчал, смотрел на вытоптанную полосу, потом сплюнул.
— Угадай с одного раза, чьё стадо, — сказал он.
— Даже думать не хочу, — ответил я. — Но думаю.
Мы уже знали. Мы все здесь знали.
Чужой скот приходил, как плохая привычка. Без спроса. Без объяснений. Стада заходили уверенно, по-хозяйски, будто у них в кармане лежал не пастуший кнут, а справка с печатью: «Можно всё».
Мы землю арендовали официально. Бумаги, подписи, схемы, кадастр — вся эта скучная, но необходимая проза жизни. А они приходили без бумаг. Зато с уверенностью.
Первый раз я подошёл спокойно.
— Мужики, — сказал я тогда, — вы не туда зашли. Это частное пастбище.
Они посмотрели на меня так, как смотрят на человека, который спрашивает дорогу в пустыне.
— Земля общая, — ответил один.
— Документы есть? — спросил я.
— А у тебя есть? — усмехнулся он.
Документы у меня были. А вот ощущения, что они кому-то нужны, — не было.
С каждым днём разговоры становились короче, интонации — тяжелее. В какой-то момент слова закончились совсем.
— Ты не герой, — сказал мне как-то один из них, приблизившись почти вплотную. — Понял?
Я понял. Но земля — не поняла. Она продолжала ждать.
Когда слова заканчиваются
В тот день было душно. Воздух висел, как мокрая простыня. Я вышел к границе участка — и увидел их снова. Стадо двигалось медленно, уверенно, стирая всё на своём пути. Как время.
— Убирайте скот, — сказал я. Без крика. Даже устало.
Они не ответили сразу. Потом один сделал шаг вперёд. В руке у него что-то блеснуло. Очень некстати.
Дальше всё было быстро и неловко, как плохой сон. Рывок. Крик. Боль, которая сначала показалась тёплой, а потом стала злой и острой. Кто-то закричал:
— Ты что творишь?!
Я сел на землю. Земля приняла. Она вообще всех принимает.
Нож — это плохой аргумент в земельных спорах. Но, как выяснилось позже, не самый убедительный для суда.
Суд без удивления
Следователь кивал. Судья смотрел поверх очков. Адвокат говорил правильные слова.
Приговор был коротким.
Двести часов исправительных работ.
— И всё? — тихо спросил Петрович в коридоре суда.
— Всё, — ответил я. — Видимо, нож — это у нас фигура речи.
Через месяц я узнал, что на того же человека подали новое заявление. Другая история. Другой конфликт. Те же лица.
Безнаказанность — штука заразная. Она распространяется быстрее любого стада.
Когда приходят неравнодушные
Тогда мы обратились туда, где ещё умели слышать. В Русскую Общину.
Они приехали без пафоса. Обычные люди. Смотрели внимательно. Задавали неудобные вопросы. Ходили по земле, как по живому.
— Это не частный случай, — сказал один из них. — Это система.
Адвокаты копались в бумагах, как археологи. Поднимали старые решения, сопоставляли факты. Говорили, что шансы есть. Не обещали чудес — и этим вызывали доверие.
Главное было даже не в судах. Главное — мы перестали быть одни.
Когда вечером я выходил во двор и видел, что рядом есть люди, которые не отводят взгляд, земля будто дышала спокойнее.
Земля всё помнит
Я часто думаю: земля не умеет кричать. За неё всегда кричат люди. Иногда слишком тихо. Иногда — уже поздно.
Мы не просим особых прав. Мы просим простых правил. Чтобы аренда значила аренду. Чтобы нож снова стал кухонным предметом. Чтобы стада знали границы.
Пока что история не закончена. Земля ждёт.
А мы — рядом.