Мой дом пахнет корицей, старыми книгами и тишиной. Таким — безопасным, укутанным в плед с оленями, с чашкой чая на подлокотнике дивана — он стал только сейчас. А тогда, три года назад, в сентябре, пахло пылью, ожиданием и свежей краской на стенах. Я только въехала в эту двушку, купленную после развода, десять лет копила, и каждый квадратный метр был моей крепостью. Я развешивала шторы, собирала мебель из IKEA, и внутри пела тихая, почти неслышная песня свободы. Мне было сорок два, я чувствовала себя не сломленной, а просто — начавшей новую главу. С чистого листа. Как оказалось, это была не глава, а краткое предисловие к чему-то очень странному.
С Сергеем мы познакомились на презентации новой книги в местном культурном центре. Он держался чуть в стороне, смотрел внимательно, оценивающе. Высокий, с проседью у висков, в очках в тонкой металлической оправе. Он выглядел как персонаж из того кино, которое я любила в юности — интеллигентный, с внутренним стержнем. Подошел, чтобы поправить стопку книг на моем столе (я помогала организаторам). ««Бартольд» у вас лежит неправильно, корешок должен быть наружу, иначе его не видно», — сказал он. Голос был низкий, приглушенный. Не приказ, а констатация факта. Мне стало немного неловко, как школьнице.
Заговорили. Он знал автора лично, цитировал на память целые абзацы из его ранних работ, рассуждал о постмодернистской традиции в русской провинциальной прозе. Я слушала, завороженная. Мой бывший муж считал, что чтение — это «бабское развлечение», а здесь был человек, для которого литература была воздухом. Он спросил, где я взяла «такую интересную брошь» (это была простая фарфоровая ромашка). Похоже, заметил деталь. Когда все расходились, он помог мне сложить оставшиеся книги в коробки. Его пальцы, длинные и тонкие, бережно перебирали страницы. «Спасибо, — сказала я. — Вы очень помогли». Он улыбнулся: «Это естественно. В мире хаоса надо создавать островки порядка. Хотя бы в расстановке книг». Это прозвучало так мудро.
Мы стали встречаться. Сначала за чашкой кофе, потом за ужином. Он был галантен, предупредителен. Приносил цветы не букетами, а одним-единственным, но редким и прекрасным стеблем. Говорил: «Ты непохожа на других. В тебе есть тишина». Мне это нравилось. После десяти лет брака, где я слышала только претензии («опять недосолила», «опять потратилась на ерунду»), его внимание было бальзамом.
Когда он впервые пришел ко мне домой, он медленно прошелся по гостиной, кивая.
«Уютно, — заключил он. — Но чувствуется женская рука. Не хватает строгости, концептуальности. Это просто набор милых вещей».
Я засмеялась: «А разве дом не для этого? Чтобы было мило?»
«Дом — это продолжение личности. Его философия», — ответил он, поправляя раму на картине. Мне стало немного не по себе, но я списала это на его «особенность», на тонкий вкус.
Переезд случился через полгода. Это не было бурным решением. Он как-то мягко сказал, что его съемная квартира — временное пристанище, а здесь, у меня, уже есть пространство, которое можно… улучшить. «Вместе мы создадим нечто совершенное», — сказал он. И я, окрыленная этой идеей, согласилась. Помню, как ждала его в тот сентябрьский вечер.
Он приехал на такси. Из багажника водитель достал два больших, потрепанных временем чемодана на колесиках.
«Это все?» — удивилась я.
Сергей кивнул, расплатился с водителем и вкатил чемоданы в прихожую. Они стояли посреди моих светлых полов, как два темных, загадочных артефакта.
«Помоги, легче будет вдвоем», — сказал он.
Мы занесли их в гостиную. Чемоданы были невероятно тяжелыми. Я пошутила: «Кирпичи везешь?»
Он расстегнул замки на первом. Он был битком набит книгами. Старыми, в потрепанных переплетах, пахнущими временем. Во втором — тоже книги. И еще несколько папок с бумагами, пара свитеров, пакет с туалетными принадлежностями. Ни постельного белья, ни тарелок, ни чайника, ни даже смены обуви.
Я стояла, глядя на это «имущество», и чувствовала, как внутри что-то щелкает. Недоумение.
«Сереж, а где твои вещи? Для дома? Подушки, полотенца?»
Он закрыл чемодан, выпрямился, снял очки и протер их краем свитера. Посмотрел на меня спокойно, с легким удивлением, будто я задала вопрос про погоду на Марсе.
«Катя, милая, — произнес он медленно, растягивая слова, как будто объясняя что-то очевидное ребенку. — А женщина должна обустраивать дом. Это ее природа, ее территория. Мужчина приносит идеи, интеллект, защиту. А материальный уют — это женское начало. Разве не так?»
В воздухе повисла тишина. Где-то на кухне капал кран. Я слышала, как стучит мое сердце. Эта фраза была произнесена с такой непоколебимой, тихой уверенностью, что у меня не нашлось слов для возражения. Это звучало не как злой умысел, а как… конституция. Как закон мироздания, который он просто озвучил.
«Я… я думала, мы вместе…» — пробормотала я.
«Мы и будем вместе, — он подошел, обнял меня за плечи. — Ты создашь для нас прекрасный дом. А я буду создавать для нас интеллектуальную и духовную атмосферу. Это и есть гармония».
И он поцеловал меня в лоб. А я, ошеломленная, почувствовала не протест, а странную вину. Может, он прав? Может, я слишком приземленная? Жду от него каких-то тарелок, когда он предлагает мне целую вселенную идей?
Так началась наша жизнь. Его книги вытеснили мои с открытых полок. «Их лучше по тематике расставить, а не в алфавитном порядке, алфавитный порядок — для библиотек», — сказал он. Мои милые вазочки и рамки постепенно перекочевали на антресоли. «Они создают визуальный шум, Катя. Ты же хочешь, чтобы гости сосредотачивались на беседе, а не на этих безделушках?» Он говорил это так заботливо, словно врач, предлагающий лучшее лечение.
Он не требовал, не кричал. Он высказывал мнение. Твердое, не терпящее возражений мнение. Если я покупала новые шторы, он долго молча смотрел на них, а потом говорил: «Цвет интересный. Но фактура… дешевит. Впрочем, если тебе нравится…» И «нравилось» мгновенно переставало нравиться. Я начала спрашивать его совета по любому поводу: какую картину повесить, какой суп сварить. Он взвешенно советовал. И постепенно мой дом, моя крепость, стала превращаться в его проект. «Наш проект», — поправлял он.
Были и приятные моменты. Вечера за чтением вслух, прогулки, его рассказы о путешествиях. Он был блестящим рассказчиком. Но даже в этих рассказах сквозило превосходство. «Ты, конечно, не поймешь, ты не была в Непале, но попробую объяснить…» Я слушала и чувствовала себя все более маленькой, provincial. Он покупал мне «правильные» книги, водил на «правильные» выставки. Я была глиной в руках скульптора. И часть мне это нравилось — быть ведомой, быть ученицей. Но где-то в глубине, под слоями восхищения и благодарности, шевелился червячок унижения.
Первым тревожным звонком стал разговор о деньгах. Он потерял свой внештатный проект (занимался переводами) и сказал: «Сейчас сложный период. Тебе же не сложно взять на себя все расходы по дому? В конце концов, это твоя квартира, твое хозяйство. А я сосредоточусь на поиске достойного варианта. Не хочу браться за любую ерунду». И я, уже привыкшая к его логике, согласилась. Я платила за все. Он иногда «скидывался» на продукты, принося сдачу до копейки. «Я не хочу быть должным», — говорил он.
Потом была история с моей подругой Леной. Она пришла в гости, шумная, веселая, принесла торт. Сели пить чай. Лена начала рассказывать анекдот. Не самый тонкий, но смешной. Сергей не улыбнулся. Он отпил чай, поставил чашку и сказал: «Знаешь, Катя, в приличных домах в прежние времена существовало понятие «салонный разговор». Это искусство. Жаль, что оно утрачено». Лена покраснела, замолчала. Потом ушла раньше, сославшись на дела. Больше она не приходила. «Она тебе не пара, — сказал Сергей, когда дверь закрылась. — Ты растешь, а она нет. Это нормально».
Я плакала тихо, на кухне, когда он работал за компьютером. Мне было жаль Лену, наши двадцатилетние дружеские посиделки, наш смех. Мне было стыдно. Но я убедила себя: он просто заботится о моем развитии.
Мелкие унижения стали частью быта. Критика моего вкуса в одежде («это платье делает тебя старше»), моих кулинарных способностей («переперчила, хотя я же говорил, что черный перец надо добавлять за минуту до готовности»), даже моего смеха («не заливайся так, это некрасиво»). Он никогда не извинялся. Если я пыталась говорить о своих чувствах, он смотрел с жалостью и говорил: «Катя, ты слишком эмоциональна. Ты все воспринимаешь на свой счет. Я же говорю о вещах, о явлениях, а не о тебе. Учись отделять личное от общего».
Я превратилась в тень. Я ходила по своему дому на цыпочках, когда он работал. Готовила то, что он любил. Одевалась в «его» цвета — темно-синий, серый, бежевый. Мои старые яркие кофты лежали в шкафу мертвым грузом. Я потеряла связь с друзьями. С родными говорила редко, потому что он всегда был где-то рядом, и я боялась его комментариев после: «Твоя мать, конечно, добрая женщина, но ее советы безнадежно устарели». Я оправдывала его: он гений, он ранимый, у него сложный характер, он просто хочет как лучше. Я боялась, что без него я снова стану той самой нерешительной, «просто милой» женщиной, которая не разбирается в «салонных разговорах». Он был моим наркотиком, моим гуру и моей тюрьмой.
Кульминация наступила через два года совместной жизни. Был обычный вечер. Я мыла посуду. Он сидел за столом и что-то писал в своем блокноте. Потом отложил ручку и позвал:
«Катя, подойди, пожалуйста. Надо кое-что обсудить».
В его голосе была та самая лекторская, ровная интонация. Я вытерла руки, села напротив. Сердце почему-то екало.
«Я долго думал о структуре нашего союза, — начал он. — Хаос и недопонимания происходят от отсутствия четких правил. Я составил некий… свод принципов. Для гармонии. Давай их обсудим».
Он передал мне листок. Красивый, плотный, с водяными знаками. Его каллиграфический почерк выводил:
Принципы совместного проживания и развития.
- Зоны ответственности. Женщина отвечает за быт: чистота, готовка, закупка продуктов, создание визуального уюта. Мужчина отвечает за интеллектуальный климат, безопасность, принятие стратегических решений.
- Финансы. Все общие траты делятся пропорционально. Но так как квартира в собственности женщины, она берет на себя оплату коммунальных услуг, ремонта и крупной бытовой техники. Мужчина оплачивает «интеллектуальную составляющую»: книги, выставки, поездки для расширения кругозора.
- Социальное взаимодействие. Гости приглашаются только по взаимному согласию. Приоритет имеют люди, способные к содержательной беседе. Бессмысленные разговоры «ни о чем» (о погоде, ценах, бытовых проблемах) в гостиной недопустимы.
- Личное пространство. Кабинет мужчины (бывшая вторая спальня) — неприкосновенная территория. Вход только по приглашению или для уборки в строго отведенные часы (вторник, четверг с 10 до 11).
- Внешний вид. Женщина должна следить за своим видом, но избегать вульгарности, ярких цветов и чрезмерного макияжа. Одежда — часть общего эстетического ансамбля дома.
- Принятие решений. Последнее слово в вопросах, касающихся интерьера, совместных планов и воспитания (если бы оно планировалось) остается за мужчиной, как за лицом, менее подверженным эмоциональным колебаниям.
- Конфликты. Выяснение отношений на повышенных тонах запрещено. Все претензии излагаются в письменной форме и обсуждаются в специально отведенное время (воскресенье, 19:00).
Я читала. Сначала медленно, потом быстрее. Буквы плясали перед глазами. Воздух из комнаты ушел. Я слышала только гул в ушах и мерный тиканье наших настенных часов, которые он когда-то выбрал, потому что они «отбивают время с достоинством, а не с деревенским боем».
«Что… что это?» — выдавила я.
«Это правила, Катя. Как дорожные знаки. Они не ограничивают, а направляют. Они предотвратят недоразумения», — объяснил он, как будто все было очевидно.
Я смотрела на пункт номер три. На пункт номер четыре. На пункт номер шесть. Этот листок бумаги был легализацией всего того, что я чувствовала два года. Он не просто диктовал правила. Он конституционно закреплял мое место — место тихой, услужливой, молчаливой пристройки к его гениальности. Место уборщицы, кастелянши и благодарной слушательницы с пропуском в гостиную только по выходным.
«Ты серьезно?» — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло.
Он нахмурился. «Конечно, серьезно. Я потратил на это много времени. Это продуманная система. Если что-то неясно, задавай вопросы».
И тогда во мне что-то сломалось. Не тихо и печально, а с оглушительным, сухим треском. Как будто лопнула струна, натянутая до предела.
«Мне все ясно, — сказала я, вставая. Меня слегка качало. — Абсолютно все».
«Куда ты? Мы не обсудили».
«Нет, Сергей. Мы обсудили. Ты все сказал. Этими… пунктами».
Он смотрел на меня с искренним недоумением, с обидой человека, чей бесценный дар отбросили в грязь. «Я пытаюсь навести порядок в нашей жизни! Ты всегда жалуешься на неопределенность!»
«Я никогда не жаловалась, — тихо сказала я. — Я просто молчала».
Я вышла из кухни, прошла в спальню, закрыла дверь. Не на ключ. Просто закрыла. Я села на кровать и смотрела в стену. Не плакала. Просто смотрела. Во мне не было ни злости, ни обиды. Была пустота. Белый, звонкий, безразличный шум. Я сидела так, наверное, час. Потом встала, открыла шкаф. Достала тот самый старый плед с оленями, который хранился на верхней полке. Завернулась в него. И только тогда, ощутив грубую, колючую шерсть на щеке, я разрешила себе заплакать. Беззвучно, чтобы он не услышал. Я плакала не по нему, не по нам. Я плакала по себе. По той Кате, которую он методично, день за днем, стирал с белого света, как ненужную помарку с своего идеального листа.
Утром я сказала: «Ты должен съехать».
Он не поверил. Думал, это женские манипуляции. Начал говорить о моей эмоциональной нестабильности, о том, как я не ценю его усилия, как разрушаю наш «проект». Но в моей тишине была новая, стальная нота. Я не спорила. Я повторяла: «У тебя есть неделя, чтобы собрать свои книги. Два чемодана, помнишь?»
Он уехал на третий день, плюнув, назвав меня «мелкой мещанкой, не способной оценить гения». Его слова уже не причиняли боли. Они были как дождь по стеклу. Я стояла в дверях и смотрела, как такси увозит его и два тех же самых, тяжелых чемодана. Дверь закрылась. Я обернулась. Мой дом, мой запуганный, застегнутый на все пуговицы дом, выдохнул. И в тишине я услышала его собственный голос.
Выздоровление было долгим. Первые дни я ходила по квартире, как по музею. Трогала вещи, переставляла их. Я вынесла на помойку несколько его папок с «важными заметками», которые он «забыл». Мне было страшно. Страшно своей свободы. Я включала тот самый «вульгарный» сериал, который он презирал, и смотрела его на всю громкость. Я ела на завтрак торт, купленный в супермаркете. Я носила старую розовую кофту. И каждый раз, делая это, я чувствовала приступ паники: «А что скажет Сергей?» Но Сергея не было. Постепенно его голос в голове стих.
Потом пришла злость. Я била подушки, кричала в пустоту, писала длинные, ядовитые письма, которые не отправляла. Я злилась на него, но больше — на себя. Как я позволила? Как я не увидела? Подруга Лена, когда я ей позвонила (со слезами на глазах, извиняясь), сказала: «Да ладно, дура. Все видели. Только ты не хотела». И приехала с двумя бутылками вина и тем самым тортом. Мы сидели на полу среди хаоса (я начала переделывать квартиру) и смеялись до слез.
Я вернула свои книги на полки. В алфавитном порядке. Потому что мне так нравилось. Купила кричаще-оранжевые подушки. Перекрасила одну стену в спальне в глубокий изумрудный — цвет, который он называл «агрессивным». Я заново училась жить. Ходила к психологу. Плакала на сеансах, рассказывая о «пунктах». Психолог называла это эмоциональным насилием, а я все не могла поверить, что это «такое страшное слово» про нас. Про наш «проект».
Прошло полтора года. Я снова стала собой. Той, но другой — более осторожной, более ценной. Я научилась распознавать ту самую, сладковатую ложь, что прячется за словами «я хочу как лучше». Я встречалась с мужчинами, но никого не впускала жить. Мой дом был моим. С его дурацкими подушками, книгами не по тематике и смехом, который мог быть некрасивым.
История о карме пришла ко мне в виде сообщения от общей знакомой, с которой мы иногда переписывались. Это было прошлой зимой.
«Привет, Катя! Ты не поверишь, кого я видела! Сергея! В супермаркете! Он стоит у витрины с колбасой, такой… помятый. И с ним женщина, лет на десять старше, суровая такая. И знаешь, что она ему сказала? Громко, на весь зал: «Серег, хватит умничать, бери ту, что со скидкой, и не мудри! И сама взяла палку дешевой. А он так съежился и послушно пошел за ней. Картина маслом!»
Я прочитала это сообщение. Отложила телефон. Подошла к окну. На улице шел мягкий, пушистый снег. Он укутывал город, скрадывал звуки, делал мир чистым и новым.
Я не почувствовала злорадства. Нет. Во мне поднялось что-то другое. Огромное, тихое, теплое. Это было чувство глубокой, окончательной справедливости. Он не разорился, не заболел. Он просто попал туда, куда отправлял других. В клетку своих же правил. К женщине, которая не собиралась быть глиной в его руках. Она сразу взяла в руки молот. Его собственная философия, его «принципы» обернулись против него. Он стал тем, кого презирал: тем, кого контролируют, кому указывают, чей интеллект — ничто перед лицом бытовой целесообразности. Его «островки порядка» растворились в море дешевой колбасы и приказного тона.
Я вздохнула. Выдохнула тот последний остаток тяжелого воздуха, который, как оказалось, все еще застрял у меня в груди. Он ушел навсегда. И его наказание было не в том, что его жизнь стала плохой. Она, возможно, была вполне обычной. Его наказание было в том, что он стал обычным. Он стал мелким. А для человека, который возвел свое превосходство в абсолют, нет ничего страшнее.
Я вернулась на кухню, поставила чайник. Достала свою любимую кружку — с надписью «World’s Okayest Sister» («Сестра, которая более-менее»), которую он терпеть не мог за ее «пошлый западный юмор». Заварила чай. Пахло корицей и яблоком. Мой дом был тихим, теплым и абсолютно, безраздельно моим. И в этой тишине больше не было эха его голоса. Была только моя жизнь. Немного потрепанная, неидеальная, но настоящая. И в ней не было ни одного пункта, который бы я не установила сама.
