Знаешь, звонок в дверь прозвучал в тот самый момент, когда я вытаскивала бельё из стиральной машины. Не предвещающий ничего хорошего длинный-длинный гудок. Я тогда подумала: «Ну кто в семь вечера в воскресенье?» Курьер не приезжает, соседи не звонят — у них есть код. Мокрые простыни тяжело свисали с рук, пахли кондиционером с ароматом «морозная свежесть», а этот звонок резал тишину нашей прихожей.
Я бросила простыни обратно в барабан, вытерла руки о джинсы. На экране домофона — девушка. Незнакомая. Лицо в пикселях, но видно, что молодая. Я нажала кнопку.
— Да?
— Алёна? — голос сквозь шелест помех. Чистый, ровный, без тени сомнения.
— Да, я. Вы кто?
— Мне нужно с вами поговорить. Можно подняться?
Я не любила впускать незнакомцев. Но в её тоне не было просьбы. Была... констатация. «Мне нужно с вами поговорить», как говорят врачи в поликлинике или следователи. Я отщёлкнула замок. Долго тёрла пальцем пятно от чая на столешнице, пока ждала стука в дверь. Почему-то вспомнила, как неделю назад Сергей, вернувшись с «корпоратива», долго мылся в душе. И запах его одежды был не табачный, а какой-то... цветочный. Как от женской парфюмерной воды. Я тогда списала на то, что в ресторане, наверное, тесно было.
Стук. Три отрывистых удара.
Я открыла.
Она стояла в проёме, и свет из коридора падал на неё сзади, делая её силуэт резким. Высокая, в длинном бежевом пальто, с аккуратной сумкой через плечо. Лицо — милое, даже нежное. Но глаза. Глаза были огромные, налитые такой чёрной, густой болью, что у меня в животе всё сжалось.
— Простите, что вот так, — она сказала это быстро, почти не шевеля губами. — Я Ольга. Мне нужно вам кое-что сказать. О Сергее.
Имя моего мужа в её устах прозвучало так естественно, так привычно, словно она произносила его каждый день. Что, как я позже поняла, и было правдой.
— Заходите, — мой собственный голос показался мне чужим, плоским.
Она прошла в прихожую, не стала снимать пальто, только сжала ремешок сумки так, что костяшки пальцев побелели.Запах от неё был тонкий, дорогая косметика, зимняя улица и под этим, едва уловимая сладковатая нота духов. Тех самых. Я узнала. Меня вдруг затошнило.
— Вам чаю? — спросила я по инерции, хозяйка дома, принимающая гостя.
— Нет, спасибо. Я ненадолго.
Мы стояли посреди прихожей, будто два дуэлянта. Я ждала. Она собиралась с мыслями, глядя куда-то мимо меня, на нашу семейную фотографию на комоде. Там мы с Серёжей в Крыму, обгоревшие, счастливые. Это было три года назад.
— Мы с Сергеем встречаемся восемь месяцев, — выпалила она наконец, не меняя выражения лица. Сказала это так же, как могла бы сказать «у меня грипп» или «автобус опаздывает». — Я забеременела. Он сказал, что уйдёт от вас. Но не уходит. Он тянет время. А я… я больше не могу. Мне нужно знать. Вы его отпустите?
Звуки будто отдалились. Я слышала, как тикают на кухне часы, как гудит холодильник. Своё сердце я не слышала вовсе. Оно будто остановилось. Я посмотрела на её живот, прикрытый пальто. Ничего не было видно.
— Вы беременны? — переспросила я тупо.
— Да. Девять недель.
— От Сергея.
— Да.
Я облокотилась о косяк двери. Мне нужно было во что-то упереться. «Морозная свежесть» от простыней смешалась со сладким запахом её духов и превратилась во что-то удушающее.
— Почему вы пришли ко мне? — спросила я. — Почему не к нему?
— Потому что он врёт и мне, и вам. Он говорит мне, что вы больны, что вы не переживёте развода. Говорит вам, что задерживается на работе. А я сижу и жду. И понимаю, что рожать ребёнка в этой лжи… я не могу. Я хотела посмотреть вам в глаза. Решить это.
Она говорила без истерики. Спокойно, методично. И в этом был леденящий душу ужас. Это не была сцена ревности, битьё посуды, крики. Это была... бухгалтерия. Отчёт о крушении моей жизни, представленный в двух экземплярах.
В этот момент на лестничной клетке щёлкнул лифт. Шаги. Привычный, тяжёлый, немного шаркающий шаг Сергея. Звук ключей. Он напевал что-то под нос.
Ольга услышала первой. Она повернула голову к двери, и в её глазах мелькнуло что-то — не страх, а скорее вызов. И обречённость.
Ключ повернулся в замке.
Дверь открылась.
Сергей вошёл, отряхиваясь от мокрого снега. На его плече лежали мелкие капли. Он увидел сначала меня, улыбнулся своей обычной, немного усталой улыбкой.
— Привет, солнце, я…
Потом его взгляд скользнул на Ольгу. На её бледное, каменное лицо. На моё лицо, которое, наверное, было такого же цвета, как наши непостиранные простыни.
Весь воздух из квартиры будто выкачали. Он замер с ключом в руке. Его рот приоткрылся. В глазах пронёсся целый калейдоскоп: шок, паника, ярость, страх. И стыд. О, да, стыд я увидела чётко. Он опустил ключ. Звякнул.
— Оля... что ты здесь делаешь? — выдавил он шёпотом.
— Всё, что хотела, — так же тихо ответила она. — Сказала.
— Что ты наделала?! — это был уже крик, но крик заглушённый, хриплый.
Он посмотрел на меня. «Алён, это... это не так, как ты думаешь», — начал он. Но я подняла руку. Один жест. Просто ладонь, выставленная вперёд. Стоп.
Я посмотрела на неё, на Ольгу. На него, на Сергея. На фотографию в Крыму. На мокрое пятно от его ботинка на полу, которое теперь нужно будет вытирать.
— Всё, — сказала я. Просто слово. Без интонации. — Всё. Выходите. Оба. Сейчас.
И повернулась, чтобы уйти на кухню. Но не потому, что хотела скрыть слёзы. Слёз не было. Была пустота. Глухая, всепоглощающая, звонкая пустота. Я ушла, потому что больше не могла на них смотреть. На этих двух людей, которые только что взорвали мой мир, а теперь стояли в его эпицентре, не зная, что делать с обломками.
За моей спиной на секунду повисла тишина. Потом я услышала, как Ольга быстро, быстро зашуршала пальто, вышла в подъезд. Потом — тяжёлые шаги Сергея. Он бросился за ней.
— Оля, подожди! Алёна! Чёрт!
Дверь захлопнулась.
Я подошла к столу, села на стул. Положила руки на холодный пластик столешницы. Сидела и смотрела в окно, где уже совсем стемнело, и падал снег. Красивый такой, новогодний.
И подумала: «Интересно, он ей тоже говорил, что любит запах моих волос?»
Вот так всё и началось.
...
Они ушли, а я осталась. Сидела за кухонным столом и смотрела, как на подоконнике тает снежинка, упавшая с ветки за окном. Превращается в мокрое пятнышко, потом исчезает. Как будто её и не было. Вот и вся метафора.
Потом встала и пошла стирать простыни. Включила машинку на повторный цикл, с усиленным полосканием. Нажала кнопку — щелчок показался невероятно громким в тишине квартиры. Потом пошла в гостиную, села на диван, на то место, где всегда сидел Сергей. Вмятина от его тела ещё не успела расправиться. Рядом лежала его зарядка для телефона. Я взяла её в руки. Тёплая. Значит, телефон он взял. Уходя к ней.
Мысли не шли. Они просто висели в голове тяжёлыми, чугунными глыбами.
Восемь месяцев.
Беременна.
Он сказал, что уйдёт.
Я вставала, ходила по комнатам, трогала вещи. Его книги по программированию, наш общий альбом с марками, который мы собирали со школы, дурацкую кружку «Лучшему мужу», подаренную мной на пятую годовщину. Каждый предмет вдруг обрёл двойное дно. Когда он выбирал эту марку — уже знал её? Когда пил из этой кружки утром — только что написал ей «доброе утро»?
И эти «аномалии», которые я упорно не хотела замечать. Новый пароль на телефоне. Частые «задержки» по пятницам. Его рассеянность, когда он смотрел на меня, но не видел. Я думала — устал, работа. Оказывается, работал он над двумя жизнями одновременно. А я была его основным, скучным, привычным проектом.
Ключ в замке повернулся около полуночи. Он вошёл неслышно. Я всё ещё сидела в темноте на диване. Он щёлкнул выключателем, и свет ударил по глазам.
— Ты не спишь, — сказал он. Не вопрос.
— Нет.
— Алён... — он сделал шаг ко мне, но я опять подняла руку. Ту же самую. Стоп.
Он замер. Стоял посреди комнаты, большой, немой, чужой. Лицо осунулось за эти несколько часов.
— Садись, — сказала я. — И говори. Всё. С начала. Без вранья. Хотя бы сейчас.
Он опустился в кресло напротив. Тяжело, как мешок с песком. Потер ладонями лицо, звук щетины был грубым, шершавым.
— Я не знаю, с чего начать.
— Начни с того, как познакомились.
— На тренинге. Корпоративном. Полтора года назад.
— Значит, не восемь месяцев.
— Встречаться начали восемь, — он выдохнул. — Сначала просто общались. Потом... пошло-поехало. Я не планировал. Клянусь.
— Клясться не надо, — сказала я тихо. — Просто факты.
Он говорил. Монотонно, глядя в пол. Как отчитывается перед начальником за проваленный проект. Она — младший аналитик в смежном отделе. Умная, весёлая, смотрела на него с обожанием, которого, как он сказал, ему так не хватало. От меня он этого не сказал, но я услышала. Мне «не хватало». Я была слишком погружена в свой график, в быт, в планирование отпуска, который мы всё откладывали. Я перестала быть тем восторженным существом, которое ловило каждое его слово. Я стала... женой. А она — глотком свежего воздуха.
— И ребёнок? — спросила я, когда он замолчал.
— Случайность. Не планировали. Она сказала, что всё решит сама, если я... если я не готов. Но я не мог.
— Не мог позволить ей сделать аборт или не мог уйти от меня?
Он посмотрел на меня. В его глазах была мука.
— И то, и другое.
— Что значит «и то, и другое»? Ты хочешь этого ребёнка?
Пауза. Длинная, разрывающая.
— Да, — прошептал он. — Хочу. Боюсь, но хочу.
Это было честно. И от этой честности у меня внутри всё оборвалось. Если бы он сказал «нет, это ошибка, я её не люблю», было бы другое дело. Была бы ложь, в которой можно утонуть, за которую можно зацепиться. А это... это была правда. Он хотел ребёнка. Не от меня.
— И что теперь? — спросила я.
— Я не знаю. Она в ужасе. Она не думала, что всё так выйдет. Она просто хотела «прояснить ситуацию». Идиотка.
— Не идиотка, — поправила я. — Она смелее тебя. Она пришла и всё расставила по местам. Пока ты нёс чушь про мою «болезнь».
Он сжался.
— Я не хотел тебя ранить. Я просто тянул время, думал...
— Что я сама догадаюсь? Уйду? Или она передумает?
— Не знаю, — простонал он. — Алён, я люблю тебя. Я не хочу терять наш дом, то, что мы построили. Но и ребёнка... я не могу бросить. Это моя кровь.
Вот он, главный конфликт. Не между мной и ею. А внутри него. И между тем, что «построили», и тем, что «родится». Я стала прошлым. Она — будущим. А он застрял в настоящем, как мальчик, который взял в руки две игрушки и не может решить, какую бросить.
Я встала. Ноги меня держали, и это было удивительно.
— Сегодня ты спишешь на диване. Завтра... завтра мы решим. А пока — не трогай меня. Не подходи. И, Серёж...
Он поднял на меня глаза, полные надежды. Глупец. На что он надеялся?
— Позвони ей. Убедись, что с ней всё в порядке. Она ушла не в себе.
Его лицо исказилось от удивления. Он ждал сцен, слёз, проклятий. А я... я думала о той девушке, которая сейчас, наверное, рыдает в своей квартире, держась за ещё плоский живот. И в каком-то извращённом смысле я её понимала лучше, чем этого человека, с которым прожила десять лет.
Ночь я провела в гостиной, в его кресле. Не спала. Слушала, как он ворочается на диване, как вздыхает. Смотрела на потолок. И ждала утра, как приговора.
Утром я встала первой, сварила кофе. Только одну чашку. Он вышел, помятый, сел за стол. Смотрел на меня.
— Я поговорю с Олей сегодня. Мы найдём решение, — сказал он.
— Какое? — спросила я, отпивая глоток. Кофе был горьким.
— Я... Мы можем помогать ей финансово. Но остаться с тобой. Ребёнок будет знать отца. А ты... ты ведь не можешь иметь детей. Может, это знак?
Я поставила чашку. Так медленно, так аккуратно, что не пролила ни капли.
— Что?
— Ну... мы же пытались. И ничего. А тут... сама судьба. Может, примем этого ребёнка как... как шанс?
Я посмотрела на него. И впервые за все эти часы почувствовала не боль, а ярость. Глухую, белую, чистую ярость.
— Ты предлагаешь мне воспитывать твоего внебрачного ребёнка, рождённого от любовницы, как «шанс»? Потому что я «бесплодна»? Это твоё решение?
— Нет! Я просто думаю вслух!
— Перестань думать, — сказала я ледяным тоном. — Твои мысли причиняют боль.
В дверь позвонили. Мы оба вздрогнули. Он побледнел.
— Не открывай, — пробормотал он.
Я подошла к домофону. На экране — снова Ольга. Ещё более бледная, чем вчера. Глаза заплаканы.
— Алёна, можно? Одну минуту.
Я отперла дверь. Не для неё. Для себя. Чтобы посмотреть, как они будут смотреть друг на друга. Что скажут.
Она вошла, увидела Сергея за кухонным столом. Он вскочил.
— Что ты опять здесь делаешь?!
— Я принесла это, — она вытащила из сумки белый конверт, положила на стол передо мной. — Результаты УЗИ. Чтобы вы не думали, что я вру. Срок. Всё там указано. И... я передумала. Я не хочу вас разбивать. Я уеду. К родителям. Решу всё сама. Вы оба можете забыть обо мне.
Она развернулась и пошла к выходу. Сергей бросился за ней, схватил за руку.
— Оля, погоди! Что значит «решишь сама»? Ты же не про...
— Не твоё дело! — она вырвала руку. — Ты сделал свой выбор. Ты здесь. Я всё поняла вчера. Когда ты остался с ней.
Они стояли в прихожей, и я наблюдала за этой сценой, как будто со стороны. Две женщины, один мужчина. И ни одного правильного слова.
— Я не сделал выбор! — крикнул Сергей. — Я не знаю, что делать!
— Вот именно, — тихо сказала я со своего места за кухонным столом. — Ты не знаешь. А нам приходится разгребать последствия. Обеим.
Ольга посмотрела на меня. И кивнула. Коротко. Как будто мы были по одну сторону баррикады.
— Простите меня, Алёна. За всё.
И ушла.
Сергей стоял, опустив голову. Потом ударил кулаком по косяку. Раз. Тихий, глухой удар.
— Всё пропало.
— Нет, — сказала я. — Просто теперь всё по-честному. Ты любишь её?
— Не знаю.
— Хочешь быть с ней?
— Не знаю!
— Хочешь остаться со мной?
Он посмотрел на меня. И промолчал. Этот молчаливый «не знаю» был громче любого крика.
Я подошла, взяла конверт с УЗИ. Не открыла.
— Я ухожу, — сказала я. — На несколько дней. К Кате. А ты... ты останешься здесь. И подумаешь. Не о нас. Не о ней. О том, кем ты стал. И кем хочешь быть. А потом скажешь мне. Одно слово. «Остаюсь» или «ухожу». Без подробностей. Без оправданий. Понял?
Он кивнул, не поднимая глаз.
Я пошла в спальню, начала складывать вещи в сумку. Механически. Трусы, носки, футболку. Зубную щётку. Я смотрела на нашу общую кровать и понимала, что никогда больше не лягу на неё. Даже если он скажет «остаюсь». Потому что я уже видела дно. И оно было не страшным. Оно было... пустым. И в этой пустоте было проще дышать, чем в той лживой, тесной квартире, где каждый угол кричал об измене.
Я вышла в прихожую с сумкой. Сергей сидел на том же стуле, уткнувшись лицом в ладони.
— Ключи оставлю у Кати, — сказала я. — Решишь — позвонишь.
И вышла. Закрыла дверь. Не захлопнула. Аккуратно. Щёлкнул замок.
На лестничной клетке пахло жареным луком из соседней квартиры. Кто-то смотрел телевизор. Обычная жизнь.
А у меня в руке был конверт с чёрно-белым снимком чужого, но уже самого важного в этой истории, будущего.
...
Я пробыла у Кати три дня. Три дня, которые тянулись, как резина. Она не лезла с расспросами, просто ставила передо мной еду, наливала вино, включала глупые сериалы. Я молчала. Говорить было нечего. Все слова остались там, в той квартире, разлитые по полу, как ядовитая лужа.
Конверт с УЗИ лежал у меня в сумке. Я не открывала. Боялась. Не того, что увижу доказательство, а того, что... почувствую. Захочу этого ребёнка. Или возненавижу. Оба варианта казались предательством по отношению к себе.
На третий день вечером зазвонил телефон. Сергей.
— Алён. Можно поговорить?
— Говори.
— Не по телефону. Встретимся? В нашем... в том кафе у парка.
«Нашем». Раньше это слово согревало. Теперь резало. То кафе, куда мы ходили первые годы, где на стене висела наша записка в щели между кирпичами. Он там бывал с ней? Наверняка. Всё было осквернено.
— Хорошо, — сказала я. — Завтра в двенадцать.
Погода была мерзкой. Мокрый снег с дождём, слякоть. Я пришла первой, села за столик у окна. Точно такой же, как тогда. Щель с запиской была на месте. Я отвернулась.
Он пришёл минута в минуту. Похудевший, небритый. Сесть не решался.
— Садись, — сказала я.
— Заказать тебе что-то?
— Нет. Говори то, зачем пришёл.
Он сел. Положил руки на стол. Пальцы дрожали.
— Я думал. Все эти дни. Я... не могу без тебя. Ты — моя жизнь. Всё, что у меня есть настоящего. С ней... это была ошибка. Безумие.
Я слушала. Ждала «но».
— Но ребёнок... он ни в чём не виноват. Я не могу отказаться. Я буду помогать. Видеться. Но жить хочу с тобой. Мы сможем через это пройти. Я сделаю всё. Буду на коленях ползать, лишь бы...
Он умолк, глядя на меня умоляюще. В его глазах была паника человека, который видит, как последняя доска уплывает из-под ног.
Я взяла свою чашку с остывшим чаем, которую всё-таки принесли. Покрутила её в руках. Фарфор был холодным и гладким.
— Ты любишь её? — задала я тот же вопрос.
— Нет! — вырвалось у него слишком быстро. — Я люблю тебя!
— Не кричи. Тихо. Ты скучал по ней, когда был со мной?
Он замолчал. Отвёл глаза. Это и был ответ.
— Ты боялся её потерять?
— Я боялся потерять тебя!
— Неправда. Ты боялся потерять и то, и другое. Тебе было хорошо в этой двойной жизни. Пока она не взбунтовалась. Ты не любовь ко мне сохранял, ты свой покой.
Он ничего не сказал. Значит, попал в точку.
— Что она ответила, когда ты сказал ей своё решение? — спросила я.
— Она... согласилась. Сказала, что не будет мешать. Что главное — чтобы ребёнок знал отца.
— Она сильнее тебя, — констатировала я. — Она жертвует своим счастьем ради твоего спокойствия и будущего ребёнка. А ты... ты жертвуешь её счастьем и моим достоинством, чтобы сохранить статус-кво. Удобно.
— Что же мне делать?! — он прошептал с отчаянием. — Разорваться?!
— Да, — тихо сказала я. — Именно. Разорваться. Или собрать осколки в новую картину. Но ты не можешь склеить два разных разбитых ваза, чтобы получилась одна целая. Получится уродливая треснутая химера. И мы все трое будем жить внутри неё.
Я достала из сумки конверт. Положила перед ним.
— Я не открывала. Это твоё. Твоё будущее. Моё будущее..., я сделала паузу, впервые за все дни чувствуя не боль, а освобождение,, мое будущее больше не связано с тобой.
Он уставился на конверт, будто на змею.
— Что... что ты говоришь?
— Я говорю «ухожу». Это то самое слово, которое ты не мог сказать. Я говорю его за нас обоих.
В его глазах промелькнуло нечто, похожее на облегчение. Быстрое, мгновенное, спрятанное тут же под волной ужаса. Он боролся не за меня. Он боролся с решением. А я его приняла за него.
— Алёна, нет... мы же...
— Мы уже не «мы», Серёж. Мы были «мы», пока ты был честен. А ты перестал им быть восемь месяцев назад. Или даже раньше. Я не хочу быть твоим «меньшим злом». Не хочу быть тем, кого выбрали из чувства долга или страха. И не хочу, чтобы рядом со мной жил человек, который каждую минуту будет думать о другом своём ребёнке в другом доме. Это яд. Медленный. Я не хочу так.
Я встала.
— Квартиру продадим. Деньги пополам. Вещи свои заберу на днях, когда тебя не будет. Всё.
— И что... и всё? Десять лет — и просто «всё»?!
— Да, — я кивнула. — Просто «всё». Потому что «всё» уже закончилось. Ты просто не заметил.
Я надела пальто. Он сидел, сражённый, прижав ладонь к тому самому конверту.
— А... а ты откроешь? — кивнул он на него.
— Нет. Это не моя история. Моя история здесь закончилась.
Я вышла на улицу. Дождь почти прекратился, небо прояснялось. Я пошла не к метро, а в парк. Села на холодную скамейку. И впервые за много дней заплакала. Не рыдала. Слёзы текли тихо, сами по себе, смывая с лица не только грим, но и что-то внутри. Обиду. Злость. И ту самую иллюзию, что наша любовь была нерушимой.
Через месяц я уже жила в съёмной маленькой квартирке. Раздел имущества шёл тяжело, но без скандалов. Мы общались только через юристов. Однажды мне позвонила с незнакомого номера Ольга.
— Алёна, это я. Я... я просто хотела сказать спасибо.
— За что?
— За то, что вы сделали выбор за него. Мы... мы пытаемся. Он снимает квартиру рядом. Помогает. Не знаю, что из этого выйдет. Но... спасибо, что не стала цепляться.
Я не стала говорить, что это была не жертва, а спасение. Спасение себя.
— Здоровья вам, — сказала я искренне. — И ребёнку.
— Спасибо. И вам... счастья.
Мы повесили трубку. Две женщины, связанные одним мужчиной и одной болью, пожелали друг другу счастья. И, кажется, именно в этот момент я его и почувствовала. Первый крошечный росток.
Прошло два года. Я всё ещё одна. Но эта «одна» теперь не звучит как приговор. Это звучит как тишина после долгого шума. Я сменила работу, начала ходить на танцы, завела собаку. Иногда мне бывает одиноко, но это здоровое одиночество, а не та всепоглощающая пустота, что была после её визита.
Я знаю, что у них родилась девочка. Знаю от общих знакомых. Сергей, говорят, старается быть хорошим отцом. Я рада. Искренне.
А недавно, разбирая коробки со старыми вещами на новой, своей квартире, я нашла тот самый конверт. Забытый в кармане сумки. Он пролежал там всё это время.
Я взяла его. Села на пол посреди полупустой комнаты, залитой вечерним солнцем. Медленно вскрыла.
Там был не просто снимок. Там было два снимка. И на втором, более позднем, уже было видно не просто пятнышко, а профиль. Крошечный носик, пухлые губы.
И под ним, её почерком: «Извините. И спасибо».
Я долго смотрела на это изображение чужого, но уже такого родного по боли, будущего. Потом аккуратно сложила оба снимка обратно.
Не выбросила. Положила в коробку с другими важными бумагами — дипломами, свидетельством о браке (которое позже заменится на свидетельство о разводе), страховками.
Это больше не было больно. Это была просто часть карты моей жизни. Территория, которую я пересекла и оставила позади.
Я встала, подошла к окну. Моя собака, пёс по кличке Барс, потянулся и лизнул мне руку. Я погладила его по голове.
И поняла, что самый важный урок той истории я выучила не тогда, когда открыла дверь. А потом. Когда научилась закрывать её за собой. Не хлопая. Просто — щёлкнув замком.
И идти дальше. По своему пути. Где нет места для лжи, даже если она удобна. И где тишина после бури — не пустота, а пространство. Для новой жизни. Для честного воздуха. Для себя.
Вот и вся история. Простая. Как жизнь.
Дорогие читатели!
Что бы вы сделали на моём месте? Расскажите в комментариях 👇
Завтра новая история в ДЗЕН — заходите и подписывайтесь!