Из скита я вышел, когда солнце уже давно скрылось за горизонтом, и лишь бледный серп луны освещал узкую тропинку. Перекрестившись, я вдохнул прохладный ночной воздух, наполненный запахом хвои и влажной земли. В этот момент мимо меня, словно призрак, пронесся молодой мужчина. Увидев мой жест, он резко затормозил, чуть не подпрыгнув от неожиданности.
— Чё ты тут смерть на себе чертишь? — вырвалось у него, и в его голосе слышался неподдельный испуг.
— Какую смерть? — не понял я, переспросив.
— Да ты чё, поп, совсем чё ли не знаешь, чё это знак твой крест смерть несет? - глаза его словно вылупились, а зрачки расширились от страха.
— Да и не поп я, и знак, что я на себе совешил, это знак спасения и воскресения, - спокойно, но возвышенно ответил я, чувствуя, как слова сами собой льются из меня.
— Да вы все это, христанутые дураки! Он же помер на этом кресте, а ты… - тут он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, и потом продолжил: — Ты чё вообще ничего не знаешь? Да навязали нам эту еврейскую веру, наши славянские боги это Перун, Даждьбог, Макошь.
— Ну уж нет! - тут я уже не выдержал и повысил голос. — Это не наши боги, это бесы, и впрочем, они и не славянские, и они заимствованы. - Я поднял руку к небу, и он как-то невольно поднял взгляд вслед за моей рукой. — Ни один из этих ваших Макошей и прочее не спустился и не пострадал, чтобы освободить нас и дать нам жизнь вечную.
Тут он хмыкнул и, как-то ловко достав из кармана бутылку, прямо отпил из горла, не отрывая от меня взгляда.
— Ну ты чё, отчего тебя освободить-то? Ты же не крепостной?
— Я не крепостной, потому как меня Исус освободил, а ты вот уже третий день с бутылкой ходишь и как крепостной, работу прогулял, жена от тебя вчера к матери своей уехала, - тут у него глаза словно на лоб вылезли.
— Ты-то, дед, откуда это знаешь? Это чё, Он тебе сказал?
— Ну не Перун же твой.
— Не, ну, я не знаю, - замямлил он, — но ведь наши боги… - дальше он замямлил и замолчал, словно слова застряли у него в горле.
— Это вам такую дурь нарочно вбили, чтобы вы Христа продали за этих бесов. Западным службам ох как нужно развалить Русь, а она еще святостью держится. Христос с нами, пока мы в него верим, а если отвернемся, то погибнем.
Мужчина стоял, опустив голову, и бутылка в его руке казалась вдруг непомерно тяжелой. Он неловко переминался с ноги на ногу, словно пытаясь найти опору, которой не было.
— А что же мне теперь делать? - прошептал он, и в его голосе прозвучала такая безысходность, что сердце мое сжалось.
— Что делать? - повторил я, глядя на него. — Покаяться, сын мой. Отвергнуть эту скверну, что тебя поработила, и обратиться к Тому, кто тебя освободит.
Он поднял на меня мутный взгляд, в котором, однако, мелькнула искорка надежды.
— А как же… как же жена? Она ведь не простит.
— Простит, если увидит твое искреннее раскаяние. Если увидит, что ты изменился. А если не простит, то Господь простит, и это важнее.
Он снова опустил голову, но уже не так безнадежно. Бутылка в его руке дрогнула, и он, словно приняв какое-то решение, медленно опустил ее.
— А как… как начать? - спросил он, и в его голосе уже не было прежней дерзости, лишь робкое любопытство.
— Начни с молитвы, - ответил я. — С искренней молитвы. Иди в храм, исповедуйся. И главное — верь. Верь, что Господь тебя не оставит.
Он кивнул, и я увидел, как в его глазах что-то изменилось. Словно пелена спала, и на ее месте появилась ясность. Он поднял голову, и на его лице, несмотря на следы усталости и пьянства, промелькнула тень улыбки.
— Спасибо, дед, - сказал он, и в его голосе прозвучала искренняя благодарность. — Я… я попробую.
Он развернулся и медленно пошел прочь, но уже не той шаткой походкой, что была у него раньше. В его шагах появилась какая-то решимость, какая-то цель. Я смотрел ему вслед, пока его фигура не растворилась в ночной темноте, и на душе у меня стало светлее.
Я снова перекрестился, вознося благодарность Господу за то, что Он дал мне возможность посеять хоть одно зернышко веры в этой заблудшей душе. Ночь продолжала окутывать мир своим покровом, но для меня она уже не казалась такой темной. Впереди был новый день, и я верил, что для этого молодого человека он тоже станет началом новой жизни.