Тридцать лет назад, 28 января 1996 года, в Нью-Йорке остановилось сердце человека, который превратил русский язык в космический корабль. Иосиф Бродский ушёл в 55 лет — возраст, когда большинство поэтов только начинают получать государственные премии за лояльность. Он же успел получить Нобелевскую, быть высланным из СССР как «тунеядец» и стать американским поэтом-лауреатом. И вот что забавно: спустя три десятилетия мы всё ещё спорим — гений он или графоман с хорошим пиаром.
Давайте начистоту: Бродский — это такой литературный неудобный гость на вечеринке русской поэзии. Приходит без приглашения, садится в центр стола и начинает говорить вещи, от которых половина присутствующих краснеет, а вторая — записывает в блокнот. Его «Остановка в пустыне» 1970 года — это не просто сборник стихов, это инструкция по выживанию для думающего человека в мире, где думать не рекомендуется. Он писал о разрушенных церквях, о пустоте, о времени — и всё это с такой интонацией, будто рассказывает анекдот о собственных похоронах.
Знаете, что больше всего бесило советских чиновников? Не антисоветчина — её у Бродского было не так уж много. Бесила независимость. На знаменитом суде 1964 года судья спросила: «Кто признал вас поэтом? Кто причислил вас к поэтам?» И Бродский ответил: «Никто. А кто причислил меня к роду человеческому?» Это не дерзость — это диагноз всей системе. Человек отказывался существовать в рамках, где для творчества нужна справка из месткома.
«Часть речи» 1977 года — сборник, написанный уже в эмиграции — показывает Бродского на пике формы. Здесь он делает то, что до него никто не делал с русским языком: заставляет его звучать как английский, оставаясь при этом абсолютно русским. Длинные, закрученные предложения, переносы через строфы, интонация человека, который говорит с вечностью по телефону и немного раздражён, что она не берёт трубку. «Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря» — попробуйте объяснить иностранцу, что это значит. А потом попробуйте объяснить себе, почему у вас комок в горле.
Вот парадокс Бродского: он писал сложно, но попал в массы. Его цитируют в соцсетях люди, которые явно не осилили «Большую элегию Джону Донну» целиком. «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку» — это же практически гимн интровертов задолго до того, как интроверсия стала модной. А написано это было в 1970-м, когда интроверт назывался «антисоциальный элемент» и подлежал принудительному трудоустройству.
«Урания» 1987 года — это Бродский, который уже знает, что получит Нобелевскую премию (получил в том же году), но пишет так, будто ему совершенно всё равно. Муза астрономии в заглавии — это не случайность. К этому моменту Бродский окончательно оторвался от земли. Его больше интересует космос, время, империи — всё, что больше человеческой жизни. И при этом он умудряется писать о любви так, что хочется немедленно позвонить бывшим и извиниться. Или не извиниться. С Бродским никогда не знаешь. Читать далее ->