Это началось в марте. Когда город утонул в серой, грязной каше, а небо прилипло к крышам, как мокрая газета. Каждую ночь, ровно в 3:13, сквозь тонкую стену нашей новостройки начинал сочиться звук. Не громкий. Не раздражающий. Хуже. Он был… неправильный.
Сначала я думал, это трубы. Или старый холодильник. Но звук был слишком органическим. Он походил на ритмичное, влажное пощелкивание, за которым следовало тихое, протяжное шипение. Будто кто-то очень методично вскрывал тысячи крошечных фисташек, а потом выдыхал дым через соломинку. Клик-пшшшш. Клик-пшшшш. И так минут двадцать, а потом — тишина. Густая, звенящая, пропитанная этим звуком, как подушка — слезами.
Мой сон превратился в рваное одеяло. Я лежал, вцепившись пальцами в простыню, и ждал. 3:10… сердце начинает колотиться. 3:11… в ушах шумит кровь. 3:12… я задерживаю дыхание. 3:13. Клик-пшшшш. Тревога накатывала не волной, а медленным, ледяным приливом, который заполнял легкие, пока не становилось нечем дышать.
Диктофон
Соседа я почти не знал. Тихий айтишник Игорь, лет тридцати пяти. Мы здоровались у лифта, обсуждали погоду и счета за коммуналку. Абсолютно серый, незаметный человек. Из тех, чье лицо забываешь, как только он отворачивается. Я не мог просто подойти и спросить: «Чувак, что за хрень у тебя происходит по ночам? Ты там разводишь гигантских стрекочущих моллюсков?».
Безумие подкрадывалось на мягких лапах. Мне стало казаться, что этот звук меня преследует. Я слышал его в гуле офисного кулера, в шуме проезжающих машин, в собственном дыхании. Я стал одержим. Я должен был понять. Я должен был *увидеть* этот звук.
И я купил диктофон. Навороченный, с выносным микрофоном, который я прилепил к стене на двусторонний скотч. Той ночью я не спал. Сидел на кухне, пил остывший чай и смотрел на экран ноутбука, где ползла зеленая линия аудиодорожки. 3:13. Клик-пшшшш. Линия на экране послушно дернулась, нарисовав идеальный, ритмичный узор. Пик. И потом длинное, затухающее плато. Снова пик. Снова плато. Я записал все двадцать минут этого акустического ада.
То, что нельзя расслышать
На следующий день, накачав себя тремя эспрессо, я открыл аудиоредактор. Я не знал, что ищу. Просто игрался с записью, как ребенок с новой игрушкой. Увеличивал громкость, резал на куски, применял фильтры. Ничего. Все тот же монотонный, сводящий с ума ритм.
А потом я сделал это почти случайно. Просто потянул за ползунок скорости воспроизведения. Замедлил. Сначала на 20%. Потом на 50%. Звук превратился в утробное, низкое бульканье и хрип. Я замедлил еще. На 90%. И замер.
Это был не один звук. Это были два звука, идеально наложенные друг на друга.
«Клик» оказался сухим, точным ударом метронома. А «пшшшш»… Боже. Это был человеческий голос. Искаженный до неузнаваемости, растянутый, как расплавленная пленка. Шепот. И он повторял одну и ту же фразу. Снова. И снова. И снова.
«Выпусти-меня-я-не-он».
По моим рукам побежали мурашки размером с виноград. Холодный пот пропитал футболку. Это был не просто звук. Это было зашифрованное послание. Крик о помощи, спрятанный в абсурдном ночном ритуале. И этот крик шел из квартиры обычного, серого айтишника Игоря. Я прослушал всю запись. Двадцать минут одной и той же фразы. Отчаянной, безжизненной, механической. Выпусти меня, я не он.
Что это значит? Его держат в заложниках? Он сам сошел с ума и это его второе «я» пытается прорваться наружу? Тревога, которая мучила меня неделями, сменилась липким, животным ужасом. Этот человек, мой сосед, — или тот, кто внутри него, — в беде. И я, кажется, единственный, кто об этом знает.
Разговор
Я стучал в его дверь, и костяшки пальцев не слушались. Сердце билось где-то в горле. Что я скажу? «Привет, я расшифровал твой ночной храп, и он просит о помощи?».
Дверь открыл Игорь. Такой же, как всегда. Немного помятый, в домашней футболке. Устало улыбнулся.
— Привет. Что-то случилось?
Я не смог ничего сказать. Просто протянул ему телефон с наушниками и нажал на play. На замедленную запись.
Он слушал. Его лицо не изменилось. Не было ни страха, ни удивления. Оно просто… опустело. Словно из него вынули все эмоции, оставив только бесконечную, вселенскую усталость. Он снял наушники и посмотрел на меня.
— Так вот, что он говорит, — тихо произнес Игорь. — Я всегда думал, это просто шум.
И он рассказал. Про редкое диссоциативное расстройство. Не голливудскую чушь с переключением личностей. Он называл это «пассажиром». Фрагмент сознания, который живет внутри, но не имеет контроля. Он просыпается, когда Игорь входит в фазу глубокого сна. И пытается говорить. А тело Игоря сопротивляется, искажая слова в этот чудовищный «клик-пшшшш». Игорь годами пытался записать и понять, что это. Думал, это просто странная форма апноэ.
— Он… не опасен? — выдавил я.
— Он вообще не здесь, — Игорь горько усмехнулся. — Он наблюдатель. Он видит… что-то другое. Иногда фразы меняются. На прошлой неделе, судя по моим приборам, ритм сбился. Наверное, он говорил что-то новое.
Мой мир пошатнулся. Это был не крик о помощи. Это были сводки погоды из другого измерения. Записки из бутылки, брошенной из глубин чужого подсознания.
***
В ту ночь я впервые за месяц спал спокойно. Звука не было. Я решил, что наш разговор как-то повлиял на Игоря, что-то изменил. Я даже почувствовал облегчение. Я помог. Я все понял.
А потом я проснулся. Ровно в 3:13. В абсолютной, мертвой тишине. И услышал его. Не сквозь стену. А прямо у себя в голове. Четкий, ясный, ледяной шепот без источника.
«Теперь ты тоже слышишь».