Первый изолятор, куда бросили Марину, напоминал каменный мешок. Это было узкое, вытянутое помещение без окон, где стены были обиты грязно-жёлтым войлоком, чтобы крики не вырывались наружу, а буйные не могли разбить себе голову. Но под войлоком угадывалась старая монастырская кладка. Здесь было холодно и тихо. Тишина была ватной, плотной. Она давила на уши сильнее, чем грохот заводского цеха. Единственным источником света была тусклая лампочка под потолком, забранная в металлическую решётку.
Марина сидела на кровати, привинченной к полу. Она не плакала. Время слёз прошло. Сейчас наступило время холодной, животной мобилизации всех ресурсов организма. Она знала, что её ждёт. Она — дочь хирурга. Она выросла среди медицинских справочников и знала, как действует система подавления в психиатрии: сначала ломают волю химией, превращая человека в овощ, а потом делают с телом всё, что захотят.
В двери лязгнула кормушка — маленькое окошко для передачи еды.
— Волкова! Кормёжка! — раздался грубый голос Зинаиды.
Марина подошла. На откидную дверцу с грохотом опустилась алюминиевая миска с серой клейкой кашей и пластиковый стаканчик с водой. Рядом лежали две таблетки: одна маленькая, белая, другая крупная, жёлтая. Аминазин и галоперидол. Классический коктейль советской карательной психиатрии. Лоботомия без ножа.
— Пей, сука! — прошипела Зинаида в окошко. — Доктор велел, чтобы ты к вечеру была шёлковая. Не выпьешь — позовём санитаров. Вколем двойную дозу через зонт. Поняла?
— Поняла, — тихо ответила Марина. Она старалась говорить покорно, опустив глаза. Она взяла таблетки в рот. Зинаида внимательно следила за ней через глазок. Марина сделала глоток воды, запрокинула голову, и её кадык дернулся, имитируя глотание.
— Рот открой, — скомандовала медсестра.
Марина послушно открыла рот и подняла язык.
— Пусто.
— Смотри у меня, — буркнула Зинаида и захлопнула кормушку.
Как только шаги стихли, Марина бросилась к параше — ведру в углу камеры. Она сунула два пальца в рот, вызывая рвотный рефлекс, хотя таблетки она не глотала, а загнала их в глоточный карман — трюк, о котором она читала в книге про разведчиков. Белая и жёлтая смерть упали в грязь. Её голова осталась ясной.
Но этого было мало. Ей нужно было оружие. Она вернулась к миске с кашей. В ней торчала алюминиевая ложка — обычная дешёвая ложка с клеймом «Общепит». Мягкий металл, который гнётся пальцами. Но если его заточить…
Марина быстро съела кашу — силы были нужны. Затем она взяла ложку и подошла к самому дальнему углу камеры, где войлок немного отошёл от стены, обнажая шершавый кирпич и бетонный плинтус. Она начала тереть черенком ложки о бетон. Шкряп, шкряп, шкряп. Звук был тихим, тонущим в мягкой обивке стен. Она терла методично, остервенело, стирая пальцы в кровь. Алюминий поддавался. Черенок становился тоньше, острее.
Спустя час у неё в руках была заточка — не длинная, сантиметров семь, но с рваными острыми краями. Этого хватит, чтобы пробить мягкие ткани. Этого хватит, чтобы достать до артерии. Она спрятала заточенную ложку в резинку своих казённых трусов, прижав холодный металл к животу. Это был её единственный шанс.
Но одной заточки мало. Нужно тело, способное нанести удар. Марина знала, что галоперидол вызывает скованность мышц, тремор, слабость. Она должна была симулировать эти симптомы, чтобы усыпить бдительность врага. Она начала тренировку. Она отжималась от пола, приседала, напрягала каждую мышцу, заставляя кровь бежать быстрее, разгоняя адреналин.
— Ты не сломаешься, — шептала она себе в такт движениям. — Ты не овощ, ты волчица, ты перегрызёшь ему горло.
К вечеру она была готова. Когда свет в коридоре погас и наступила ночная тишина, Марина села на кровать. Она ссутулилась, опустила плечи, расслабила мышцы лица, позволив нижней челюсти слегка отвиснуть. Теперь она выглядела точно так же, как та Катя с шоколадкой — сломленная, пустая кукла с потухшим взглядом. Она репетировала свою роль. Роль жертвы, которая смирилась. Но под серой больничной рубашкой, прижатая к горячему животу, ждала своего часа острая алюминиевая смерть. А в жилах вместо крови тек чистый холодный яд ненависти.
Около полуночи в коридоре послышались шаги. Не тяжёлый топот санитаров, а мягкий, уверенный шаг кожаных подошв. Тот самый звук, который она слышала днём: цок, цок, цок. Шаги остановились у двери изолятора. Звякнула связка ключей. Марина не шевельнулась. Она смотрела в стену невидящим взглядом, но каждый её нерв был натянут, как струна. Она слышала, как ключ поворачивается в замке. Один оборот. Второй. Щелчок. Тяжёлая дверь, обитая железом, медленно поползла на себя.
В проёме возник силуэт — высокий, статный, в безупречно белом халате, который даже в полумраке казался светящимся. Виктор Павлович вошёл в камеру. Он закрыл за собой дверь на внутреннюю задвижку. Он любил приватность. От него пахло дорогим коньяком, табаком и приторно сладкими духами.
— Ну здравствуй, моя непокорная! — промурлыкал он, подходя к кровати. — Как мы себя чувствуем? Лекарство подействовало?
Марина медленно, с задержкой, повернула к нему голову. Она заставила свои губы дрогнуть в жалкой, заискивающей улыбке.
— Да, доктор… — прошелестела она еле слышно. — Я… я всё поняла. Я хочу… сахара.
Глаза главврача вспыхнули хищным огнём. Он поверил. Он увидел перед собой именно то, что хотел видеть: раздавленное, покорное существо, готовое на всё ради капли жалости.
— Вот и умница, — сказал он и сел рядом. Матрас прогнулся под его весом. — Сахар надо заслужить, Мариночка! Но я сегодня добрый. Я пришёл тебя осмотреть, проверить глубину твоего раскаяния.
Он протянул руку и коснулся её плеча. Марина не отшатнулась. Она сидела неподвижно, как статуя, позволяя ему думать, что он победил. Но её правая рука незаметно скользнула под рубашку, нащупывая тёплую рукоятку заточенной ложки. Она знала: у неё будет только один удар. Ошибка будет стоить ей жизни. Или рассудка.
— Ложись, — мягко приказал Виктор Павлович, расстёгивая пуговицы своего халата.
Марина легла. Она закрыла глаза, чтобы он не увидел в них тот адский огонь, который сейчас сжигал её изнутри. Капкан захлопнулся. Но в этот раз в капкане оказался не зверь, а охотник.
Тишина в изоляции была не просто отсутствием звука. Это была плотная, вязкая субстанция, в которой тонул любой проблеск надежды. Но ровно в полночь эта тишина была нарушена звуком, от которого у любого нормального человека кровь стынет в жилах. Это был звук ключа, проворачиваемого в хорошо смазанном замке. Мягкий металлический щелчок. Щёлк.
Дверь, обитая звукоизолирующим войлоком, медленно поползла внутрь, впуская в камеру полоску света из коридора и силуэт человека в белом. Виктор Павлович вошёл в камеру как хозяин, который заходит в свой винный погреб, чтобы выбрать бутылку к ужину. Он тщательно запер за собой дверь на внутреннюю задвижку. Он любил приватность. От него пахло дорогим французским коньяком, хорошим табаком и духами «Ожон», запах которых в этом спёртом воздухе казался удушающим.
Он был уверен в себе. Он знал, что коктейль из аминазина и галоперидола превращает даже самого буйного пациента в тряпичную куклу за три часа.
— Спишь, моя красавица? — прошептал он, подходя к койке.
Марина лежала на спине, раскинув руки. Её глаза были полуприкрыты, рот слегка приоткрыт. Из уголка губ стекала ниточка слюны. Она дышала тяжело, с хрипом. Идеальная картина медикаментозного распада личности. Главврач довольно хмыкнул. Он поставил на тумбочку небольшой саквояж. Щёлкнули замки. Внутри лежали не стетоскоп и тонометр. Там лежали шёлковые ленты, кожаные ремни-фиксаторы и флаконы с неизвестными жидкостями. Его личный набор для усиленной терапии.
— Ты была очень грубой девочкой, Марина, — ласково сказал он, снимая пиджак и вешая его на спинку стула. — Ты кричала. Ты угрожала. Ты думала, что ты — личность. А ты — просто набор рефлексов. И сейчас мы будем эти рефлексы переписывать.
Он закатал рукава белоснежной рубашки, обнажая волосатые предплечья с золотыми часами «Сейко». Марина не шевелилась. Она слышала каждое его слово, каждый шорох одежды. Её сердце билось так сильно, что ей казалось, удары слышны на весь изолятор. Но Виктор Павлович был слишком увлечён своим предвкушением. Он видел только то, что хотел видеть: покорное тело.
Он сел на край кровати. Матрас прогнулся. Его рука — горячая и влажная — легла на её бедро, скользнула вверх по грубой ткани казённой рубашки.
— Какая кожа! — пробормотал он, и его голос дрогнул от возбуждения. — Белая как бумага. Сейчас мы на ней напишем новую историю болезни.
Он наклонился к её лицу. Его дыхание, пахнущее спиртом, обожгло ей щеку.
— Знаешь, почему я люблю сумасшедших? — зашептал он ей в самое ухо, и его рука сжалась на её груди. — Потому что вам никто не верит. Вы можете кричать, плакать, рассказывать правду, а все будут думать, что это бред. Я твой бог, Марина. Я решаю, что реально, а что нет.
Он начал стягивать с неё рубашку. Марина позволила ему это сделать. Её тело было расслаблено, как у мертвеца. Это была самая сложная роль в её жизни. Каждая клеточка её организма вопила: «Бей! Беги!» Но она ждала. Она знала анатомию. Чтобы удар был смертельным или хотя бы выводящим из строя, противник должен быть максимально близко. Он должен раскрыться.
Виктор Павлович, окончательно уверовав в свою безнаказанность, навалился на неё всем весом. Он расстегнул брюки. Его лицо покраснело. Глаза затуманились похотью. Он был уязвим. Он забыл, что в клетке с хищником нельзя поворачиваться спиной.
И тогда Марина открыла глаза. В них не было мути галоперидола. В них была ледяная, кристальная ясность снайпера, который поймал цель в перекрестье прицела.
— Бог умер, — прошептала она.
Мгновение тишины, когда жертва вдруг смотрит на палача осмысленным взглядом, стоит дороже всего золота мира. Виктор Павлович увидел этот взгляд. Его зрачки расширились, рот открылся в беззвучном «О». Но мозг, опьянённый властью и коньяком, не успел послать сигнал мышцам. Он опоздал ровно на секунду. Секунду, которая разделила его жизнь на «до» и «после».
Марина действовала не как человек. Она действовала как капкан, пружина которого была сжата до предела. Её правая рука вылетела из-под спины со скоростью кобры. В кулаке был зажат короткий, заточенный черенок алюминиевой ложки. Она не метила в грудь или шею — там могли быть кости, пуговицы, жёсткий воротник. Она ударила туда, где было мягко и смертельно опасно — во внутреннюю поверхность бедра, туда, где пульсирует бедренная артерия.
Удар был страшным. Виктор Павлович взвыл. Это был не человеческий крик, а рёв раненого буйвола. Он дернулся, пытаясь отстраниться, но Марина не отпустила. Одновременно с ударом руки она впилась зубами ему в горло.
Кровь из раны на ноге ударила фонтаном, заливая белую рубашку, казённое бельё и серый матрас. Главврач, обезумев от боли и ужаса, ударил Марину кулаком по лицу. Удар был тяжёлым. В голове у девушки вспыхнули искры, но она не разжала зубов. Она рычала, мотая головой, разрывая кожу на его шее. Они покатились по полу. Стерильный халат превратился в кровавую тряпку.
Виктор Павлович, который привык причинять боль другим, оказался совершенно не готов к тому, что боль придет к нему. Он был садистом, но трусом. Вид собственной крови, хлещущей чёрной струёй из ноги, ввёл его в состояние шока.
— Убью! Помогите! — хрипел он, пытаясь отползти к двери.
Но Марина была быстрее. Адреналин, копившийся в ней сутками, превратил её мышцы в сталь. Она вскочила на ноги, шатаясь от головокружения, схватила с тумбочки его же саквояж — тяжёлый, кожаный, с металлическими углами. Главврач пытался встать, опираясь на здоровую ногу, зажимая рану руками. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах больше не было бога. Там был животный ужас крысы, загнанной в угол.
— Не подходи, я тебя в порошок! — булькал он кровью.
Марина не стала разговаривать. Она размахнулась и с силой опустила угол саквояжа ему на висок. Глухой, влажный удар. Глаза Виктора Павловича закатились, и он мешком рухнул на пол, ударившись головой о ножку привинченной кровати.
Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Марины и звуком капающей крови. Кап. Кап. Кап.
Марина стояла над ним, сжимая в руке окровавленную ложку. Её трясло. Но это была не дрожь страха. Это была дрожь освобождения. Она наклонилась к бесчувственному телу. Он был жив. Пульс прощупывался. Но сознание покинуло его надолго. На его поясе висела связка ключей — те самые ключи, которыми он запирал их жизни. Марина сорвала связку. Металл холодил ладонь.
— Терапия окончена, доктор, — прошептала она разбитыми губами. — Начинается реабилитация.
Коридор отделения тяжёлых неврозов в три часа ночи напоминал туннель в преисподнюю. Тусклые лампочки, мигающие от перепадов напряжения, длинные тени и запах застарелого безумия. Но сегодня в этом коридоре появился новый звук — звон ключей. Марина вышла из изолятора. На ней был белый халат Виктора Павловича, который она сняла с вешалки. Халат был велик на три размера. Рукава пришлось закатать, а на полу лежали пятна чужой крови. Но сейчас это была её мантия судьи.
Она знала, что дежурная смена — Зинаида и два санитара — сейчас спят в ординаторской, напившись спирта, который главврач списывал на протирку инструментов. Им и в голову не могло прийти, что в их королевстве может случиться бунт.
Марина подошла к палате номер пять — своей палате. Ключ вошёл в скважину мягко. Щелчок замка в тишине прозвучал, как выстрел стартового пистолета. Дверь открылась. Двенадцать женщин, которые не спали, а лежали, вслушиваясь в ночные шорохи, разом подняли головы. Они увидели в дверях фигуру в белом халате и сжались от ужаса, ожидая очередной экзекуции. Но фигура заговорила голосом Марины.
— Вставайте, — тихо сказала она. — Дверь открыта.
Инга, бывшая актриса, первая сползла с кровати. Она подошла к Марине, недоверчиво касаясь её рукава.
— Ты… ты живая? — прошептала она. — А где он?
— Он спит, — жёстко ответила Марина, поднимая связку ключей. — Он очень крепко спит в изоляторе. И он связан. Своими же ремнями.
По рядам пронёсся шёпот. Смысл слов доходил до затуманенного лекарствами сознания медленно, но верно: «Связан. Беспомощен. Хозяин повержен».
— Что нам делать? — спросила женщина, которой вчера кололи серу. Она с трудом стояла на ногах, её трясло от температуры, но в глазах уже разгорался огонёк безумной надежды.
Марина обвела взглядом палату. Она видела не больных. Она видела армию — искалеченную, униженную, но страшную в своём гневе армию фурий.
— Мы не побежим, — сказала Марина. — Бежать некуда. За забором охрана с собаками. Мы сделаем другое. Мы устроим консилиум. Врачу требуется лечение.
Она бросила связку ключей на кровать Инги.
— Открывайте остальные палаты. Всех. Тихих, буйных, тех, кто в вязках. Ведите всех к изолятору. И прихватите из процедурной то, чем они лечили вас: шприцы, сульфазин, инсулин — всё.
Инга схватила ключи. Её лицо преобразилось. Морщины разгладились, спина выпрямилась. Она снова была актрисой, получившей роль всей своей жизни — роль Немезиды, богини возмездия.
— Фас, девочки! — прошептала она и кинулась к двери.
Через десять минут коридор наполнился тенями. Из палат выходили женщины. Кто-то хромал, кто-то полз, кто-то смеялся тихим страшным смехом. Они шли молча. Сотни женщин в одинаковых серых рубашках. Это был крестный ход мучениц, идущих канонизировать своего палача. Они окружили дверь изолятора.
Марина стояла у входа, пропуская их внутрь. В центре камеры, привязанный к кровати кожаными ремнями в позе распятого, лежал Виктор Павлович. Он начал приходить в себя. Он мотал головой, мычал сквозь кляп, сделанный из его же носков. Когда он открыл глаза и сфокусировал взгляд, он увидел не потолок. Он увидел лес лиц, склонившихся над ним, искажённых ненавистью, шрамами и безумием — женских лиц. И в этот момент он понял, что ад существует, и он только что в него попал.
Виктор Павлович попытался закричать, но кляп во рту превратил его крик в жалкое утробное мычание. Он рванулся, натягивая ремни, но фиксаторы, которыми он годами привязывал непокорных пациенток, были надёжными — американские, кожаные, с двойными пряжками. Он сам их заказывал по каталогу. Ирония судьбы в том, что теперь эти ремни держали его крепче, чем объятия любой любовницы.
В тесном изоляторе набилось человек тридцать. Остальные стояли в коридоре, передавая новости шёпотом, как на стадионе. Воздух в камере стал густым, наэлектризованным, пахло потом, кровью и страхом. Но на этот раз пахло страхом не жертв, а палача.
Марина пробилась сквозь толпу и встала у изголовья кровати. В руках она держала медицинский лоток. На лотке лежал шприц Жане — огромный, на двадцать кубиков, — и ампула с мутной жёлтой жидкостью. Сульфазин. Та самая сера.
— Коллеги! — громко сказала Марина, и в камере наступила мёртвая тишина. — Открываем внеочередной консилиум. Пациент Виктор Павлович. Жалобы: острая мания величия, садистские наклонности, половая распущенность. Диагноз…
— Бешенство матки! — визгливо выкрикнула кто-то из задних рядов, и толпа взорвалась нервным, лающим хохотом.
— Шизофрения! — добавила Инга. — Вялотекущая. Требуется шоковая терапия.
Виктор Павлович вращал глазами, глядя на шприц в руках Марины. Он знал, что это такое. Он тысячи раз назначал это другим. Он знал, как сводит мышцы, как горит тело, как лопаются сосуды от температуры сорок два градуса.
— М-м-м-м! — он мотал головой, умоляя, плача. Слёзы текли по его вискам в уши.
Марина наклонилась к нему.
— Что, Виктор Павлович, не хотите лечиться? А надо. Вы же сами говорили: «Дурь должна выйти».
Она передала шприц женщине, которой вчера делали укол. Та взяла его дрожащими руками. На её лице играла блаженная улыбка сумасшедшей.
— В ягодицу? — деловито спросила она.
— Нет, — сказала Марина. — В ягодицу — это долго. В мышцу бедра, рядом с раной, чтобы эффект был быстрее.
Женщина с размаху выгнала толстую иглу в ногу главврача. Он выгнулся дугой, насколько позволяли ремни. Жидкость пошла под кожу. Огонь начал разливаться по его венам, но это было только начало.
— Инсулин! — скомандовала Марина. — Кто у нас диабетик?
Вперёд вышла маленькая старушка.
— Я, деточка, у меня есть.
— Вколите ему дозу. Введём пациента в гипогликемическую кому. Пусть посмотрит мультики.
Вторая игла вошла в плечо. Толпа женщин, почувствовав кровь и безнаказанность, начала сжимать кольцо.
— Не бери его. Нет. Это было бы слишком просто.
Они делали с ним то, что он делал с ними. Катя, та самая шоколадная любимица, подошла к кровати. В руках у неё была плитка шоколада «Вдохновение». Она разломила её и начала запихивать куски в рот врачу, прямо поверх кляпа, размазывая коричневую массу по его лицу.
— Кушай, Витенька! — ласково приговаривала она, и слюна капала у неё изо рта. — Кушай, сладкий! Ты же любишь сахар! Будь послушным мальчиком!
Сульфазин начал действовать. Тело врача затряслось в крупной дрожи. Его лицо побагровело, жилы на шее вздулись. Температура ползла вверх, сжигая его мозг, превращая кровь в кипяток. Он горел заживо в собственном теле, привязанный к кровати, окружённый призраками своих жертв, которые смотрели на него без жалости, с холодным любопытством исследователей.
— Смотрите, — сказала Инга, поднимая его веко пальцем. — Зрачок не реагирует. Процесс пошёл.
— Добавим галоперидола, — предложила Марина, — чтобы закрепить результат.
Они лечили его час. Час, который показался ему вечностью. Он испытал на себе всё: ломку, жар, удушье, панику, галлюцинации. Его разум — тот самый холодный и циничный разум, которым он так гордился, — начал распадаться на куски, как мозаика под ударом молотка. Когда он, наконец, потерял сознание от болевого шока, он был уже не врачом и даже не человеком. Он был куском мяса, нашпигованным химией и ужасом.
Под утро, когда небо за решётками окон начало сереть, окрашиваясь в цвет грязного бинта, Марина поняла: пора заканчивать. Оставлять всё как есть было нельзя. Утром придет новая смена, приедет милиция. Их всех раскидают по карцерам, заколют до смерти, сгноят в закрытых спецлечебницах. Нужен был финал — очищающий, абсолютный финал.
— Девочки! — сказала Марина, выходя в коридор. — Толпа притихла. — Уходите в свои палаты! Ложитесь! Притворитесь спящими. Что бы ни случилось — молчите. Вы ничего не видели. Вы спали под лекарствами. Я всё беру на себя.
Они расходились неохотно, оглядываясь на открытую дверь изолятора, где хрипел на кровати их бывший бог. Но привычка подчиняться была сильна. Через пять минут коридор опустел.
Марина вошла в кабинет главврача — тот самый, с дубовыми панелями и проигрывателем. Она нашла на полке спирт. Много спирта. Пятилитровые бутыли для технических нужд. Она начала методично поливать всё вокруг: картотеку с личными делами, истории болезней, где здоровым людям приписывали шизофрению, журналы учёта, дорогую мебель, ковёр. Затем она вернулась в изолятор.
Виктор Павлович был в глубокой коме, но жив. Марина вылила остатки спирта на пол вокруг его кровати, на пропитанный кровью матрас. Но не на самого врача. Она не хотела быть убийцей. Она хотела быть судьёй. А огонь сам решит его судьбу.
Она чиркнула спичкой. Маленький огонёк — жёлтый и весёлый — упал в лужу спирта. Пламя вспыхнуло с гулом, мгновенно охватывая сухой войлок стен. Марина вышла в коридор, плотно закрыв за собой тяжёлую дверь, но не запирая её на замок. У него был шанс. Теоретический. Если он сможет порвать ремни, если сможет доползти… Пусть судьба бросит монету.
Она вернулась в свою пятую палату, легла на койку и закрыла глаза.
Через десять минут взвыла пожарная сирена. Огонь, разгулявшись в кабинете и изоляторе, начал пожирать старые перекрытия монастыря. Дым пополз по коридорам. Санитары, проснувшиеся в ординаторской от запаха гари, в панике бегали, открывая двери и выводя пациентов на улицу. Пожар тушили три часа. Кабинет главврача и изолятор выгорели дотла.
Когда пожарные, залив всё пеной, вошли внутрь, они нашли на остатках металлической кровати обгоревшее тело. Ремни сгорели, но тело осталось в позе распятого. Экспертиза позже показала, что в крови погибшего был смертельный коктейль из нейролептиков, инсулина и серы. Официальная версия гласила: «нападение буйного больного, поджог». Трагическая гибель героя-врача при исполнении.
Но в городе знали правду. Шёпотом, на кухнях, передавали историю о Варфоломеевской ночи в пятой больнице. Марину и других пациенток перевели в разные клиники области. Дело замяли. Слишком много высоких чинов было замешано в поставках «живого товара» в клинику. Скандал никому не был нужен.
Марина провела в системе ещё год, но это был уже другой год. Её боялись. Врачи обходили её стороной, санитары не смели повысить голос. В её личном деле стояла красная метка, но никто не знал, что она означает.
В 1979 году, когда сменилось руководство обкома, дело пересмотрели. Диагноз сняли. Марина вышла на свободу. Она не вернулась в журналистику. Она уехала в другой город, вышла замуж, родила детей. Она никогда не рассказывала мужу о той ночи. Только иногда, когда она резала мясо на кухне и нож со стуком ударялся о доску, её руки начинали мелко дрожать, а запах спирта или дорогих мужских духов вызывал у неё приступ тошноты.
Пятую больницу закрыли на реконструкцию, да так и не открыли. Старые стены снесли, теперь на этом месте пустырь, заросший полынью. Говорят, собаки там не лают, а птицы не вьют гнёзд. Земля помнит.
Друзья, эта история — не просто страшилка. Это напоминание о том, что власть над людьми — это самый опасный наркотик. И когда человек, наделённый властью, теряет совесть, он превращается в чудовище. Но даже у самого страшного чудовища есть уязвимое место — его уверенность в том, что жертва никогда не даст сдачи.
А вы бы смогли поступить как Марина? Или смирились бы, надеясь на сахар? Где грань между самообороной и жестокой местью? Напишите в комментариях: Марина права или это перебор? Если у вас по коже бегали мурашки, пока вы слушали, ставьте лайк. Это лучшая награда для рассказчика. И подписывайтесь — впереди ещё много тёмных тайн прошлого. Берегите себя и никогда не сдавайтесь.