Мой мир сузился до размеров родильного бокса, до белых потолков, пахнущих антисептиком, до цикличности схваток, отливающих стальной болью. Но в этой болезненной узости, в этом первобытном хаосе, держался один маяк – мысль о его руке в моей. О Саше. Он должен был успеть. Его срочная командировка в Нижний должна была завершиться вчера. Он обещал. Сквозь туман и вой тела в голове стучала, как мантра: «Он летит. Он уже в пути. Он будет рядом».
Но его не было. Не было, когда меня, жалкую и растрепанную, везли в предродовую. Не было, когда акушерка командовала «тужься!», а я, теряя последние силы, искала в окне за стеклом его знакомый силуэт. Не было, когда на мою грудь, липкую и влажную, положили это сморщенное, плачущее чудо – нашу дочь. Его дочь.
«У вас прекрасная девочка, Анна Викторовна, поздравляем», – голос медсестры звучал как из-под воды. Я кивала, целуя макушку этого теплого комочка, а внутри росла ледяная пустота, зияющая и тревожная. Телефон молчал. Сначала «вне зоны доступа», потом просто тишина.
Сутки в послеродовой палате стали пыткой ожидания. Соседкам приносили цветы, их мужья, смущенные и счастливые, тащили огромных плюшевых медведей. Мне приносили только безвкусную кашу и молчаливое сочувствие взглядов медперсонала. Я оправдывала его перед собой, перед соседками, выдумывая фантастические сценарии: задержали рейсы, отключили связь, попал в аварию (эта мысль заставляла меня внутренне содрогнуться, и я тут же ее отгоняла). Главное – он жив. Главное – он приедет и все объяснит.
Объяснил. На третий день, когда меня уже выписывали. Звонок прозвучал как выстрел.
«Ань, родная, прости, ты не представляешь, какой кошмар! Контрагент сорвал все сроки, пришлось срочно лететь на объект в глушь, связи не было вообще, я с ума сходил!» – его голос звучал слишком громко, слишком пафосно, как плохо заученная роль.
«У нас дочь, Саша, – сказала я туго, словно язык был чужим. – Ты где?»
«Я уже вылетаю, клянусь! Встречу из роддома! Все устроим! Ты только не волнуйся, пожалуйста».
Я не волновалась. Я замерзала. Что-то в интонации было не так. Фальшиво. Как эхо из пустой бочки. Но я, измотанная, счастливая мать этого крошечного существа, спавшего у меня на руках, chose to believe. Выбрала поверить. Потому что альтернатива была слишком страшна, чтобы даже допустить ее в свой израненный, перестроенный гормонами разум.
Выписывалась я одна. Медсестра, пожилая женщина с усталыми, добрыми глазами, помогла собрать вещи, укутала дочку. «Муж-то встретит?» – спросила она, и в ее голосе я услышала не праздное любопытство, а тревогу.
«Конечно, – выдавила я улыбку. – Он уже летит».
Я вышла на крыльцо роддома. Мартовский ветер, резкий и колючий, ударил в лицо. Саши нигде не было. Я ждала двадцать минут, прижимая конверт с дочерью к груди, пытаясь укрыть ее от холода своим тонким плащом. Потом позвонила. Абонент временно недоступен. Еще раз. И еще. Фантомная боль в разрезанном животе слилась с новой, острой болью в груди. Предательство, черное и липкое, начало просачиваться сквозь щит отрицания.
И тогда подъехал он.
Черный, лаконичный, неброский, но смертельно дорогой автомобиль бесшумно притормозил у тротуара. Из водительской двери вышел не шофер, а сам хозяин. Сергей Петрович. Мой крестный. Человек, который был для меня ближе отца, которого я боготворила с детства и которого… побаивалась последние годы. Его авторитет в городе был абсолютным и безоговорочным, происхождение этого авторитета – темой для шепотков за спиной. Он подошел, сняв темные очки. Его лицо, обычно непроницаемое, как гранитная глыба, сейчас выражало лишь глубокую, спокойную печаль.
«Анечка, – его голос был низким и теплым. – Садись. Все будет хорошо».
Я не спросила, откуда он знает. Не спросила, почему он здесь, а не Саша. Я, обессиленная, продрогшая, с ребенком на руках, просто молча села на заднее сиденье в мир тихой кожи и идеальной чистоты. Он аккуратно уложил мою сумку в багажник, сел за руль и мы поехали. Не к нашей с Сашей квартире, а за город, к его дому – огромному, стильному особняку, стоявшему в уединении среди сосен.
«Побудь тут, оклемаешься. Место есть, няня нанята, врач будет навещать, – сказал он, когда мы вошли в холл, где пахло кофе и древесиной. – Ни о чем не думай».
И я не думала. Я позволила этой тихой, могучей силе взять под контроль мой мир. Я кормила дочку – Марусю, укачивала ее в безупречно обустроенной детской, смотрела в огромное окно на лес, засыпанный последним снегом, и ждала. Ждала звонка, объяснений, извинений. Они пришли через неделю. Саша звонил с покаянными интонациями, говорил, что «все улаживает», что «сейчас приедет и заберет своих девчонок». Но каждый раз что-то мешало: срочная встреча, пробки, неотложные дела. Голос его странно вибрировал – не от волнения, а от какого-то скрытого, лихорадочного возбуждения.
Сергей Петрович ничего не комментировал. Он просто был там. Приходил вечерами, сидел в кресле напротив, молча курил трубку, слушая, как я, захлебываясь, пыталась анализировать ситуацию. Однажды, глядя не на меня, а на тлеющий табак, он сказал мягко: «Ты ему веришь до сих пор? В командировку?»
Я замолчала. Потому что вера кончилась. Остался только страх перед правдой.
Саша объявился внезапно, через две недели. Подъехал к воротам особняка на своей щегольской, но уже побитой жизнью иномарке. Я увидела его из окна. Сердце не екнуло от радости, а сжалось в холодный ком. Сергей Петрович был в кабинете. Я, не помня себя, бросилась вниз, к входной двери. Мне нужно было увидеть его глаза. Услышать хоть что-то, что вернет почву под ноги.
Он стоял на пороге, нерешительный, помятый. В руках держал огромного розового слона – такой нелепый, неуместный символ запоздалого участия. Увидев меня, он попытался изобразить радость, но она не добралась до глаз. Его взгляд скользнул за мою спину, вглубь холла, и там застрял.
Я обернулась.
Сергей Петрович спускался по широкой лестнице. Не торопясь. Одна рука в кармане брюк, в другой – он покручивал малахитовый брелок, подарок моего покойного отца. Он не сказал ни слова. Просто спустился и встал рядом со мной, чуть сзади, положив свою тяжелую, спокойную руку мне на плечо. Это был не жест утешения. Это был акт утверждения. Территориальная метка. Тихая демонстрация силы.
И я увидела, как лицо моего мужа, моего Саши, преображается. Вся напускная бодрость, все извиняющиеся улыбки стекали с него, как грязь под ливнем. Он побледнел. Не просто побледнел – он стал пепельным, восковым, как человек, увидевший призрак. Глаза, такие знакомые, такие любимые, округлились от неподдельного, животного, леденящего душу ужаса. В них не было ни капли раскаяния за ложь, ни вспышки гнева от ревности. Там был чистый, неразбавленный страх. Перед Сергеем Петровичем. Его рука, держащая игрушку, дрогнула, и слон грохнулся на паркетный пол с глухим стуком.
«Сергей… Петрович… – выдохнул он, и его губы побелели. – Я… я не знал… что Анна… у вас».
«Теперь знаешь, – тихо, почти ласково ответил крестный. Его пальцы слегка сжали мое плечо. – Как командировка, Александр? Удачно съездил?»
Саша попытался что-то сказать, но издал лишь хриплый звук. Его взгляд метнулся ко мне, и в нем я прочитала уже не страх, а паническую, истерическую мольбу. Мольбу о том, чтобы я что-то сказала, вступилась, объяснила. Но я молчала. Я наблюдала за этим спектаклем, где главную роль играл не он и не я, а всепоглощающий, парализующий ужас моего мужа перед человеком, который дал мне приют.
«Я… я хотел забрать жену и дочь, – пролепетал Саша, не в силах отвести взгляд от руки Сергея Петровича на моем плече.**
«Жену? – переспросил крестный, и в его голосе впервые зазвучала тонкая, как лезвие бритвы, сталь. – Интересно. А Лиза Кравцова из отдела маркетинга – она в курсе, что у тебя есть жена? И что эта жена три дня назад рожала тебе дочь, пока ты, согласно данным твоей банковской карты, ужинал с ней в ресторане «La Maison» и снимал номер в «Гранд-Отеле»?»
Воздух вырвался из моей груди со стоном. Все мои худшие догадки, все кошмары, которые я гнала, материализовались в этой одной, убийственно спокойной фразе. Я смотрела на Сашу, и он, под этим взглядом, казалось, уменьшался, скукоживался.
Сергей Петрович сделал шаг вперед, и Саша инстинктивно отпрянул к двери.
«Ты не приехал встречить свою жену и новорожденную дочь из роддома, Александр, – продолжил он, и каждый звук падал, как камень в глубокий колодец. – Я приехал. Они теперь под моей защитой. Ты понял?»
Саша кивнул, судорожно, несколько раз. Он был не муж, не отец, не любовник. Он был перепуганный мальчишка, пойманный на месте преступления грозным отцом.
«Убирайся, – сказал Сергей Петрович без повышения тона. – И пока не решишь, кто ты и чего хочешь, даже не думай сюда звонить. Документы оформим. Все будет так, как решит Анна. А если ты хоть раз, хоть одним словом обидишь ее снова… ты же знаешь, я человек слова».
Это была не угроза. Это было констатация факта. Саша знал. Я видела, что он знает. Он кивнул еще раз, бросил последний, полный какого-то немого укора взгляд на меня, выскочил за дверь. Через окно я видела, как его машина рванула с места, засыпав гравий дорожки.
В холле воцарилась тишина, густая, как смола. Я не плакала. Во мне все перегорело. Я смотрела на розового слона, валявшегося на полу – жалкий памятник моей слепоте.
Сергей Петрович повернулся ко мне. Его лицо снова стало непроницаемым, но в глазах читалась усталость.
«Прости, что так резко, Аня. Но иначе он бы не понял».
«Ты все знал, – прошептала я. – С самого начала».
«Я знал, что он не там, где говорит. Проверить – дело техники. Но я ждал, что у него хватит ума хотя бы на это… на встречу. Не хватило».
«А что… что он так тебя испугался?» – спросила я, хотя часть ответа уже знала. Знала о темных делах, о влиянии, о тех гранях жизни моего крестного, в которые я никогда не хотела вглядываться.
Сергей Петрович помолчал, глядя куда-то в прошлое.
«Лет пятнадцать назад, когда ты еще школьницей была, у меня был один… неосторожный партнер. Очень самоуверенный. Он решил, что может меня обмануть, украсть и остаться безнаказанным. Он тоже бледнел, когда я вошел в комнату. Тогда. В последний раз». Он вздохнул. «Твой Саша просто умнее. Он знает историю. И знает, что я не прощаю предательства. Особенно по отношению к своей семье».
«Я – твоя семья?» – спросила я, и голос мой задрожал.
Он посмотрел на меня, и в его глазах, этих холодных, аналитических глазах, мелькнула та самая теплая искра, которую я помнила с детства.
«Ты – дочь моего лучшего друга. Крестница. Для меня это и есть семья. А эта малая… – он кивнул в сторону верхнего этажа, где спала Маруся, – она теперь тоже моя. Никто не смеет причинять вам боль. Никто».
В тот вечер, укладывая дочь, я поняла странную вещь. Боль от предательства Саши была острой, но чистой. Как порез. Он заживет. А вот то, что происходило сейчас, было сложнее. Меня с дочерью подобрал не добрый самаритянин. Нас взял под свою защиту патриарх, чье понимание защиты и справедливости было абсолютным, тотальным и… пугающим. Я была спасена из огня, но попала в стальные объятия. Безопасные, теплые, но несгибаемые.
Саша больше не звонил. Через месяц его любовница, та самая Лиза, перевелась в другой филиал в другом городе. Как я узнала? Мне «случайно» сообщила бывшая коллега. Никаких скандалов, судов, дележа имущества. Просто тихое, аккуратное исчезновение из моей жизни. Все было решено. Оформлено. Как будто стирали ненужный файл.
Я живу в доме среди сосен. У Маруси лучшие врачи, лучшие игрушки, самая заботливая няня. У меня есть все, кроме чувства, что я сама управляю своей жизнью. Иногда ночью я выхожу на террасу. Тишина здесь абсолютная. Не слышно даже машин. Только ветер в вершинах сосен и далекий, одинокий вой волка в лесной чаще. И я ловлю себя на мысли, что эта тишина после шторма – не мирная. Она звенящая. Она куплена страхом моего мужа перед моим крестным. И эта мысль наполняет меня не благодарностью, а странной, щемящей грустью. Я спасена. Но цена спасения оказалась моей свободой, которую я, в пылу своей боли и слабости, даже не заметила, как отдала. И теперь, глядя, как Маруся беззаботно улыбается в своей кроватке, я молюсь только об одном: чтобы щит, который нас укрывает, никогда не превратился в клетку. И чтобы мне хватило мудрости и сил однажды выйти из этой благополучной, абсолютной тишины обратно в шумный, несовершенный, но свой собственный мир.