Мое увлечение приборным поиском началось много лет назад с простого любопытства, но со временем оно незаметно переросло в нечто большее. Металлоискатель стал инструментом исследователя, а поиск монет и бытовых мелочей — почти профессиональным изучением истории. «Почти», потому что по образованию я все же не историк, хотя материала накопилось столько, что хватило бы на несколько диссертаций. Я начал публиковать статьи, систематизировать находки и сводить воедино обрывки информации из архивных карт и полевых дневников. Даже с будущей женой я познакомился в коридорах кафедры Отечественной истории, куда пришел оформлять научное руководство. Она тоже работала над диссертацией, и тоже по нашей, сибирской тематике. Именно с этими глубокими изысканиями я и склонен связывать случай, произошедший со мной в тот сентябрьский день.
Последний год я жил в каком-то лихорадочном темпе: работа, стройка дома, бесконечные бытовые заботы. Металлоискатель покрылся слоем пыли в гараже, файлы с недописанной диссертацией открывались все реже, а сил хватало лишь на короткие заметки в краеведческие сборники. Но в один погожий выходной нам с женой и ее подругой удалось вырваться за город. Путь лежал в Мысовую — некогда богатую ямщицкую деревню, стоявшую аккурат на старом Сибирском тракте. Поселились здесь люди в незапамятные времена, выбрав место удивительной красоты и уюта. Сколько раз я убеждался: наши прадеды обладали невероятным чутьем на «правильные» места для жизни.
Деревня кипела жизнью два столетия. Эти берега помнят грохот кандалов и скрип кибиток, помнят Радищева и декабристов. Старожилы соседних сел передавали легенду, будто сам Антон Павлович Чехов по дороге на Сахалин обедал у местного старосты и, согреваясь чаркой водки, сетовал на извечные русские беды. Но двадцатый век безжалостно перевернул эту страницу. Великий тракт стал не нужен, когда в стороне загремела железная дорога. Войны и революции довершили начатое, и к концу 1940-х последний житель покинул Мысовую. Река обмелела, огороды поглотил бурьян, и лишь глубокие домовые ямы, похожие на шрамы на теле земли, напоминали о былом величии.
Пока женщины суетились у костра на другом берегу, я бродил среди этих руин, пытаясь сличить ландшафт с планом Томской губернской чертежни от мая 1823 года. Я представлял, где стояла почтовая станция, воображал станционного смотрителя, похожего на выринского персонажа, и искал глазами остатки мостка через ручей. Устав от мысленных реконструкций, я присел на край огромной западины, где когда-то стоял крепкий пятистенок. Солнце припекало, в воздухе разливался аромат сухой полыни, и я сам не заметил, как впал в странное состояние — не то сон, не то глубокое забытье. Я продолжал слышать реальный мир: щелканье кнута пастуха на том берегу, тарахтение мотоцикла вдали, гул самолета в зените. Но перед глазами реальность начала слоиться.
В какой-то момент я понял, что местность изменилась. Вместо выщипанной коровами поляны вокруг меня поднялся густой, по пояс, бурьян. А среди этой травы, как белые кости, стояли русские печи. Ни стен, ни крыш — только печи под открытым небом, застывшие в мертвом безмолвии. Я подошел к одной из них и с каким-то странным спокойствием отколол кирпич. Он был тяжелым и ледяным. На боку четко виднелось клеймо старинного завода с двуглавым орлом. Мысль работала ясно: «Жене понравится, это же отличный артефакт». Я принялся методично разбирать кладку, сортируя кирпичи: те, что с четкими клеймами — в одну сторону, остальные — в другую. Я даже начал прикидывать, как подгоню машину поближе, чтобы забрать эту находку.
Внезапно я почувствовал на себе тяжелый, колючий взгляд. Я медленно обернулся и увидел двоих. Они стояли совсем близко. Я видел их лица, их одежду — светлые холщовые рубахи, у одного на голове была помятая шапчонка. Но стоило мне попытаться зафиксировать их черты в памяти, как они ускользали. Мужики сверлили меня глазами, и в этом взгляде не было ни капли дружелюбия.
Наконец, тот, что был в шапке, не поворачивая головы, глухо сказал другому:
— Это копатель, я их знаю. Тут один из таких мне весной ребро сломал и череп ногою раздавил.
Второй мужик, чуть медля, ответил ему спокойным, но леденящим душу голосом:
— Не трогай его. Он про нас историю пишет.
В ту же секунду я очнулся. Я сидел на том же краю впадины, солнце все так же грело спину, а пастух на другом берегу продолжал лениво подгонять стадо. Страха не было, но ощущение абсолютной реальности произошедшего не покидает меня до сих пор. Это не было игрой воображения — это была встреча. Я знаю, что ни я, ни мои коллеги никогда не копали на кладбищах и не тревожили прах, но земля, видимо, хранит обиды за любое неосторожное прикосновение. С тех пор я пишу свою диссертацию с особым чувством — будто за моим плечом всегда стоят те двое, проверяя каждое слово.