Знаете, я никогда не думала, что финал моей жизни будет разыгран в холодном зале районного суда под аккомпанемент сухого стука судейского молотка. Сидела в клетке, смотрела на человека в чёрной мантии и пыталась поймать его взгляд. Но он не смотрел. Он чеканил слова приговора, и голос его — ровный, официальный, абсолютно чужой — резал меня без ножа.
Это был Артём. Мой сын. Мой мальчик, которого я когда-то спасла от самого края, взяв на себя его грех и его срок. Двадцать лет назад я вошла в тюремные ворота вместо него, чтобы у него была чистая биография, институт и вот эта самая мантия. А теперь он отправлял меня за решётку на три года, за долг, который я сама же и пыталась вернуть.
Я до последнего верила, что он хотя бы возьмёт самоотвод. Но Артём выбрал карьеру. Он просто стёр меня из своей жизни прямо там, при секретаре и прокуроре, заявив, что его мать давно умерла.
Всё началось в далёком девяносто втором. Я тогда второй раз вышла замуж за Виктора Петровича Соловьёва. Он был инженером на заводе, человеком основательным и надёжным. Мы познакомились в библиотеке — он приходил за чертежами и справочниками, а я выдавала ему книги и надеялась на тихое счастье.
Виктор принял моего Артёма как родного. У сына появилась своя комната в нормальной квартире, одежда, репетиторы. Виктор не жалел денег, хотел, чтобы парень стал человеком. Артём бредил юриспруденцией: насмотрелся голливудских фильмов и решил, что обязательно будет вершить правосудие.
К девяносто пятому году Виктор стал начальником цеха и начал копить на мечту всей жизни — подержанные «Жигули». Деньги он держал в маленьком сейфе в спальне. Код был простой — год Победы, и я его знала. Знал, как оказалось, и Артём.
В августе сын загорелся покупкой компьютера. Тогда это было в диковинку, стоило как половина той самой машины. Виктор отрезал: «Роскошь. Готовься по учебникам». Сын затаил обиду. В сентябре сейф опустел на пятьдесят тысяч.
Виктор рвал и метал. Он обвинил меня, ведь код знали только мы двое. Дал неделю срока, пригрозил милицией. Я металась по квартире как раненая птица, пока не нашла свёрток под матрасом в комнате сына. Те самые пятитысячные купюры.
Артём рыдал на кухне. Признался, что хотел «взять в долг», купить этот проклятый компьютер, а потом заработать и вернуть. В семнадцать лет мир кажется проще, чем он есть. Я понимала: если Виктор узнает, он не пощадит. Судимость за кражу — это крест на юридическом институте. Конец всем мечтам.
И я решилась. Пришла к мужу и сказала, что это я. Соврала про дорогое пальто, которое якобы купила, а потом вернула в магазин. Виктор не поверил ни единому слову. Его взбесило даже не отсутствие денег, а само предательство. На следующее утро он написал заявление.
Меня судили быстро. Два года колонии. Артём на заседания не приходил — я сама умоляла его учиться и не светиться рядом со мной. Виктор подал на развод сразу после приговора. Из тюрьмы я вышла в девяносто седьмом никем. С клеймом, с разрушенной жизнью, но с надеждой, что сын всё оценит.
Через полгода отсидки он прислал мне письмо. Тетрадный лист в клеточку, неровный почерк. Писал, что мучается, что хочет пойти и признаться. Обещал вернуть долг матери всей своей жизнью. Это письмо я сохранила в старой коробке из-под обуви как самое дорогое сокровище.
Прошло пятнадцать лет. Артём закончил институт, сделал карьеру, оброс связями и деньгами. Обо мне он вспоминал раз в год — звонил на день рождения, заезжал на пятнадцать минут, совал пять тысяч рублей и убегал. Я жила в общежитии, в десятиметровой комнате, работала продавцом в детском магазине.
В четырнадцатом году ко мне пришла соседка по коридору, Валентина Ивановна. Плакала, муж умер, долги прижали. Умоляла одолжить восемьдесят тысяч — обещала продать дачу и вернуть через два месяца. Я, дура старая, пожалела. Отдала всё, что копила три года на чёрный день. Взяла расписку.
В июне денег не было. В августе мой магазин закрылся, я осталась без работы. Жить было не на что. Пришла к Валентине, а она в лицо мне рассмеялась: «Ничего не должна, подавай хоть в суд».
Я и подала. А в ответ получила уголовное дело. Соседка заявила, что никакой дачи не было, а я якобы втянула её в финансовую пирамиду, выманила деньги, а потом угрозами заставила подписать расписку. Следователь посмотрел на мою старую судимость и даже разбираться не стал. «Рецидивистка, мошенница», — вот и весь вердикт.
И вот я в зале суда. Вижу на табличке: «Судья Соловьёв А.В.». Сердце зашлось — неужели? Когда он вошёл, я чуть не закричала. Артём. Мой Артём.
Я заявила отвод. Сказала прямо: «Это мой сын». В зале тишина такая, что слышно, как часы на стене тикают. А он посмотрел на меня как на пустое место.
— Гражданка, вы ошибаетесь. Моя мать умерла двадцать лет назад. Никаких родственных связей между нами нет.
Он предложил экспертизу ДНК, но с условием: на время проверки меня закроют в СИЗО. Или продолжаем процесс прямо сейчас. Я испугалась камеры. К тому же, в глубине души жила глупая материнская вера: может, он специально так? Может, втайне оправдает, спасёт? Я отозвала ходатайство.
Три дня он судил меня по всей строгости. Отклонял свидетелей, игнорировал доводы защиты. И вынес приговор — три года колонии. Даже глазом не моргнул.
В СИЗО меня навестила адвокат по назначению. Я попросила её об одном: съездить в мою комнату, найти ту самую коробку и привезти мне желтый листок из девяносто шестого года.
Когда я взяла это письмо в руки, во мне не было жажды мести. Была только горькая обида. Я написала короткую записку и вложила её в конверт вместе с его признанием.
«Артём, это письмо доказывает, что за твою кражу отсидела я. Если я передам его в прокуратуру, твоя жизнь закончится. Я не хочу рушить твою судьбу, я просто хочу правды. Помоги мне так, как обещал тогда».
Через день он пришёл в СИЗО. Без мантии, в обычном свитере. Бледный, глаза красные. Сел напротив, долго молчал.
— Стыдно мне, мама, — выдохнул он наконец. — Забыл я всё. Как только до диплома дорвался, решил, что та история — просто дурной сон. Считал, что пятью тысячами в год долг отдаю.
Он признался, что испугался до смерти. Когда я назвала его сыном в зале суда, он думал — всё, карьера под откос. Потому и врал про умершую мать. Надеялся, что я апелляцию подам и меня кто-то другой оправдает, лишь бы его не впутывать.
Освободить меня сам он не мог — это вызвало бы подозрения. Но он нанял лучшего адвоката в городе, оплатил его работу из своего кармана. Тот нашёл в деле сотни нарушений: от подтасованной экспертизы до игнорирования свидетелей.
В январе областной суд отменил приговор. Меня выпустили прямо в зале. А в апреле на новом суде другая судья вынесла оправдательный вердикт. Оказалось, расписка была настоящей, а соседка просто нагло врала, надеясь на мой тюремный опыт.
Мы встретились с Артёмом в маленьком кафе на окраине. Он извинялся, плакал, предлагал деньги на новую квартиру. Благодарил, что не пошла в прокуратуру.
Я смотрела на него и не узнавала своего мальчика. Передо мной сидел чужой человек, который помог мне не из любви, а из страха за своё кресло. Материнская любовь не требует платы, но она не выносит лжи.
Я забрала компенсацию от государства, купила комнату и вернулась в библиотеку. С сыном я больше не общаюсь. Для меня та связь оборвалась, когда он в судейской мантии сказал: «Моя мать умерла».
Письмо я не выбросила. Оно лежит в той же коробке. Как напоминание о том, что жертва не всегда приносит плоды, а справедливость иногда приходится вырывать зубами даже у собственных детей.