Денис любил ночные смены. Смешно звучит, но морг казался ему самым честным местом на земле. Без истерик, без криков, без вечного «доктор, спасите». Здесь никто не врал и никто не спешил. В общаге — гам, пьяные первокурсники и чужая музыка, а здесь — благодать. Идеальное место, чтобы учить анатомию.
Он запер тяжелую дверь, и мир снаружи перестал существовать. Осталась только звенящая тишина, разбавленная ровным гулом холодильников. Денис стянул кроссовки, влез в старые резиновые шлепанцы, повесил куртку на гвоздь. Запах формалина — острый, въедливый — давно стал для него просто фоном. Как запах обжаренных зерен для бариста. Чистая химия и ничего личного.
Разложив на холодном металле стола измятые распечатки с терминами, он принялся за работу.
— Foramen magnum, processus styloideus... — бормотал он, сверяя латынь с конспектом.
Около полуночи привезли «ночного». Обычное дело: ДТП, неопознанный. Денис привычно, на автопилоте, катил каталку, сверял документы, закреплял бирку на большом пальце ледяной ноги. Холод металла просачивался сквозь перчатки, но сегодня он был какой-то особенный. Мороз будто лип к позвоночнику, пробираясь под халат.
Рефрижераторы гудели ровно, но в этом низком рокоте Денису вдруг почудился лишний звук. Словно кто-то сбивал ритм, легонько пристукивая в такт компрессору.
Тук... Пауза... Тук-тук.
Денис поморщился, списав всё на недосып. Вывалил инструменты из стерильного пакета на стол — скальпели и зажимы легли небрежной кучей — и ушел в подсобку заварить чай. Пять минут, не больше.
Когда он вернулся, пар от кружки приятно щекотал нос, но стоило взглянуть на стол, как тепло испарилось. Инструменты больше не лежали кучей. Они были выложены в идеальный, почти маниакальный ряд. По размеру. От самого длинного ножа до самого маленького зажима. Кончик к кончику. Как на параде.
Денис замер. Спина покрылась липким потом.
— Так, — прошептал он, — это автоматизм. Руки сложили, ты и не заметил...
В этот момент из холодильной камеры №4 раздался звук. Тихий, отчетливый стук. Но стучали не изнутри. Стучали снаружи, по металлической дверце. Будто кто-то деликатно, костяшкой пальца, привлекал внимание.
Тук. Тук-тук.
Денис заставил себя сесть за стол. «Musculus biceps brachii...» — буквы плясали перед глазами. Он отчетливо чувствовал — в спину смотрят. Тяжело, неотрывно. А потом тишину разрезал новый звук. В коридоре кто-то шел. Тяжелое, медленное «шварк... шварк...». Так звучит обувь человека, который волочит ногу. Словно старые кирзовые сапоги или разбитые шлепанцы трутся о кафель.
Денис резко обернулся. Пусто. Он вышел в коридор, чувствуя, как взгляд невидимого наблюдателя сверлит затылок. Возле раковины на кафеле лежал обмылок мыла. Серого, грубого, хозяйственного. С тем самым резким «советским» запахом, который не спутаешь ни с чем. От мыла поднимался едва заметный парок — им только что пользовались.
ЧП случилось внезапно. Денис решил перекатить каталку с «ночным», но колесо заклинило на стыке плитки. Тяжелое тело качнулось, простыня поползла вниз, и мертвец начал заваливаться набок.
— Черт! — Денис бросился перехватывать, но вес обмякшего тела тянул вниз. Сейчас они оба рухнут на пол.
Внезапно тяжесть исчезла. С другой стороны каталки из полумрака возникли руки. Худые, сухие, с выпирающими синими жилами. Они вцепились в плечи покойника с неожиданной стальной силой и рывком вернули его в центр стола.
Денис поднял глаза. Перед ним стоял старик в желтоватом, застиранном халате старого образца. Лицо — сеть глубоких морщин, глаза выцветшие, почти белесые. Старик не выглядел злым. Он выглядел... недовольным. Он аккуратно, двумя пальцами, переклеил криво наложенный пластырь на бирке покойного. Ровно. Идеально.
— Студенты... — проскрипел он голосом, похожим на шелест сухой бумаги. — Всё бегом у вас. Всё тяп-ляп. В медицине, парень, должен быть порядок. Живые могут простить. Мертвые — никогда. Они суеты не любят.
Старик кивнул, будто ставя точку, повернулся и медленно пошел в тень между холодильниками. Шварк... шварк... И просто растворился в темноте.
Утром пришел сменщик, Семеныч. Он застал Дениса за странным занятием: парень с линейкой в руках выравнивал журналы на стойке.
— Ого, — хмыкнул Семеныч. — Тебя что, муха перфекционизма укусила?
— Слушай... — Денис замялся. — А кто у нас ночью в желтом халате ходит? Дед такой, порядок любит.
Семеныч замер с кружкой в руке, а потом коротко хохотнул.
— О, значит, Иваныча встретил. Поздравляю, принял он тебя. Старый санитар, тридцать лет тут отпахал. Даже когда ослеп почти — на ощупь всё раскладывал, по линеечке. Умер пять лет назад, прямо здесь. Видать, до сих пор приходит проверять, не развели ли мы тут свинарник в храме молчания.
Когда Денис уже дома снимал рабочий халат, из кармана что-то звякнуло и упало на пол. Это была старая пуговица. Большая, костяная, желтоватая.
Денис не выбросил её. Он положил её в коробочку на столе. Теперь он знал: сегодня ночью в морге снова будет холодно. Но теперь он будет раскладывать скальпели правильно. Потому что мертвые не любят суеты. И они всегда ценят порядок.
************************
Верите ли вы, что преданность своему делу может удержать человека в этом мире даже после смерти? Встречали ли вы в своей жизни таких "фанатов" профессии, которые, кажется, и с того света присматривали бы за порядком?