Серебряный кулон в форме капли. Маленький красный камушек посередине. Гравировка на обороте — три буквы и дата.
Нина увидела его на шее невестки и чуть не выронила блюдо с нарезкой.
А за полчаса до этого она просто резала сыр. Тонкими пластинками, хотя Виктор сто раз просил кубиками. Тридцать два года вместе, а он до сих пор не смирился. И с огурцами без укропа не смирился. И с приоткрытой форточкой зимой.
— Опять пластинками, — констатировал муж, заглядывая через плечо. — Ну сколько можно.
— Столько, сколько нужно, — спокойно ответила Нина.
Виктор вздохнул и ушёл щёлкать каналы. Их ежевечерний ритуал: она готовит, он ворчит, потом молча едят перед телевизором. Нормальная жизнь нормальных людей, доживших вместе до пенсии и притёршихся друг к другу, как притираются к скрипучей половице.
Завтра приезжал Игорь с женой. Сын женился полгода назад, и Нина толком не познакомилась с Леной. На свадьбе — столько народу, столько суеты. Лена показалась милой, но закрытой. Улыбалась вежливо, отвечала коротко, а глаза всё время куда-то в сторону.
— Мясо разморозила? — крикнул Виктор из комнаты.
— Разморозила.
— Картошку когда чистить будешь?
— Завтра утром. Они к обеду.
Виктор снова вздохнул. Он всегда делал всё заранее. Нина за тридцать два года так и не научилась соответствовать.
Ночью приснился поезд.
Она стояла на перроне, состав уже тронулся, и в окне последнего вагона мелькнуло знакомое лицо. Она побежала, но платформа кончилась, поезд ушёл, а она осталась одна посреди пустой станции.
Нина проснулась с бьющимся сердцем. Такие сны не снились ей лет пятнадцать. Она думала — всё давно похоронено, засыпано годами размеренной жизни. Оказалось, достаточно одного сна, чтобы всё всколыхнулось.
Виктор похрапывал рядом. Нина осторожно встала, прошла на кухню, налила воды.
Андрей.
Она не произносила это имя вслух двадцать три года. Даже мысленно старалась не трогать. Какой смысл вспоминать то, что нельзя вернуть?
Они познакомились на курсах повышения квалификации. Ей тридцать четыре, ему сорок один. Оба преподавали, оба были несвободны, оба с первого взгляда поняли, что влипли.
Нина тогда семь лет была замужем. Игорьку пять. Всё стабильно, предсказуемо, правильно. А потом появился Андрей — со смешными очками и привычкой цитировать Довлатова к месту и не к месту. И вся правильность рассыпалась.
Два года она жила на два дома. Врала про дополнительные занятия и подготовку к олимпиадам. Встречалась с ним в съёмной квартире на окраине. Каждый раз обещала себе — последний. Каждый раз нарушала.
Она допила воду, поставила стакан в раковину. Хватит. Андрей уехал, она осталась, жизнь пошла дальше. Точка.
Игорь с Леной приехали к часу.
Нина накрыла в большой комнате: мясо с картошкой, салат, нарезка — которую Виктор всё-таки заставил порезать кубиками.
— Мам, ты чего напряглась? — шепнул Игорь, пока Лена разбирала вещи. — Ленка нормальная, расслабься.
— Я не напряглась. Просто хочу, чтобы всё хорошо прошло.
— Будет хорошо.
Лена вышла из комнаты, и Нина впервые рассмотрела её как следует. Невысокая, худенькая, коротко стриженная. Внимательные серые глаза. Двадцать два года — почти на семь лет младше Игоря. На шее, поверх простой футболки, поблёскивал кулон.
Нина сначала не обратила внимания. Мало ли украшений. Но Лена повернулась к свету, кулон блеснул — и Нина увидела.
Серебряная капля. Красный камушек. Гравировка.
АПМ. 1987.
Андрей Павлович Морозов. Год его тридцатилетия.
Этот кулон она держала в руках сотни раз. Андрей говорил — семейная реликвия. Мать носила всю жизнь и завещала будущей невестке сына. Он хотел подарить Нине. Она отказалась. Сказала — не имеет права, раз не может быть с ним.
И вот теперь этот кулон на шее её невестки.
— Нина Сергеевна, вам нехорошо?
— Что? Нет, всё в порядке. Задумалась.
Она заставила себя улыбнуться. Виктор разливал компот, Игорь рассказывал про работу, Лена вежливо кивала. Обычный обед.
Только руки дрожали, когда передавала хлеб.
После обеда мужчины ушли смотреть машину соседа. Нина осталась с Леной мыть посуду. Лена мыла, Нина вытирала и мучительно подбирала слова.
— Красивое украшение. Старинное?
Лена коснулась кулона.
— От папы. Его мамы было. Он хотел невесте подарить, но не сложилось. Потом мне отдал.
— Не сложилось?
— Какая-то история. Он толком не рассказывал. Любил кого-то до мамы, но та замужем была. Не ушла к нему.
Нина сосредоточенно тёрла давно сухую тарелку.
— А ваш папа где живёт?
Лена помолчала.
— Умер. Три года назад. Сердце.
— Простите, я не знала.
— Ничего. Игорь тоже не сразу узнал. Я не люблю об этом.
Она повесила полотенце и посмотрела на Нину — долго, изучающе. Будто хотела что-то добавить.
— Пойду проведаю мужчин.
Нина осталась с тарелкой в руках.
Андрей умер. Три года назад. Откуда ей было знать — они не виделись двадцать три года. Он уехал, она осталась. Занавес.
Только теперь оказалось — занавес не опустился до конца. Всё это время Андрей жил где-то. Женился, вырастил дочь, умер. А дочь невероятным образом стала женой её сына.
Тесный мир.
Ночью Нина не могла уснуть.
Виктор давно сопел рядом, а она лежала и вспоминала то, что заставляла себя забыть.
Как снимали квартиру на две недели вперёд — хозяйка давала скидку. Как Андрей покупал эклеры в кондитерской у метро, потому что знал — она любит. Как часами разговаривали после, лёжа на скрипучем диване, строили планы, которым не суждено сбыться.
Как он предложил уйти от мужа. Как она отказала. Как он просил подумать ещё. Как она сказала, что уже решила.
Игорю тогда было семь. Она не могла разрушить семью. Не могла сделать сына ребёнком разведённых родителей. Не могла причинить боль Виктору — он ведь ничего плохого не сделал.
А может, просто боялась. Неизвестности. Осуждения. Начинать сначала в тридцать шесть. Легче остаться в привычном, чем нырнуть в омут.
Андрей уехал через месяц. Перевёлся в другой город, забрал вещи, исчез. Она пыталась дозвониться, приходила к дому — там уже другие люди. Написала на адрес новой школы. Ответа не было.
И постепенно смирилась. Игорь рос, Виктор работал, она вела уроки. Иногда — раз в несколько лет — всплывало что-то: песня, запах, случайная фраза. Она научилась гасить эти вспышки. Делать вид, что ничего не было.
И вот теперь дочь Андрея спала в комнате её сына. И носила кулон, который мог принадлежать ей.
Утром Нина встала первой.
Резала хлеб, жарила яичницу, ставила чайник. Руки заняты — голова молчит.
Лена появилась раньше остальных.
— Доброе утро. Помочь?
— Не нужно, справлюсь.
Лена всё равно достала чашки. Кулон поблёскивал, и Нина заставляла себя смотреть в сторону.
— Нина Сергеевна. Вы ведь тоже учительница? Игорь говорил.
— Была. Уже три года на пенсии. По выслуге вышла.
— В какой школе работали?
Нина назвала номер.
Лена нахмурилась.
— Папа там работал. Давно, до моего рождения. Может, знали его? Морозов Андрей Павлович.
Лопатка выпала из руки, звякнула о плитку, откатилась под стол.
— Нина Сергеевна?
— Да, — сказала Нина, наклоняясь. — Знала. Вместе на курсах учились.
— Надо же. — Лена улыбнулась, но взгляд остался острым. — Папа вспоминал те годы. Говорил — самое странное время в его жизни.
— Почему странное?
— Не объяснял.
Вошли Виктор с Игорем, и разговор оборвался. За завтраком смеялись, обсуждали лето. Нина кивала и улыбалась, а внутри всё сжималось.
Она знала отца его жены. Любила. Два года разрывалась между мирами. Выбрала стабильность вместо неизвестности.
И никто не узнает.
После завтрака Игорь предложил съездить на дачу — проверить после зимы. Виктор обрадовался. Лена сказала — останется, голова с дороги.
— Мам, ты с нами?
— Нет. Составлю Лене компанию.
Мужчины уехали.
Лена сидела на диване с телефоном. Нина делала вид, что читает.
— Нина Сергеевна. — Лена отложила телефон. — Хочу кое-что показать.
Она достала из сумки потрёпанный блокнот. Пожелтевшие страницы, мятая обложка.
— Папин дневник. Вёл много лет. После смерти мама отдала мне.
Нина замерла. Книга выскользнула на пол.
— Там есть про вас.
— Откуда вы знаете?
— Узнала по фотографии. Папа хранил одну. На обороте — «Н.С., 1995». Когда Игорь показал семейные снимки, сразу поняла.
Тишина. Только сердце в ушах.
— Не собираюсь рассказывать Игорю. Или кому-то. Просто хотела, чтобы вы знали.
— Зачем? — выдавила Нина.
Лена помолчала, теребя кулон.
— Папа написал, что вы — единственная женщина, которую он по-настоящему любил. После вас так и не смог. Маму уважал, ценил. Но это было другое.
— Лена, я...
— Не нужно объяснять. Не осуждаю. Хотела, чтобы знали — для него это было важно. До самого конца.
Она встала и вышла, оставив блокнот на столе.
Нина сидела не шевелясь. Потом протянула руку, открыла первую страницу.
Мелкий аккуратный почерк. Она узнала бы его из тысячи.
«15 марта 1994. Сегодня познакомился с женщиной, которая перевернула моё представление о жизни...»
Она читала до вечера.
Про встречи и расставания. Про надежды и крушения. Про тот день, когда она сказала «нет», и как он ехал через весь город, не видя дороги от слёз. Про попытки забыть в чужом городе. Про женитьбу, дочь. Про то, как увидел её однажды через несколько лет — на улице, случайно — и не решился подойти. Про фотографию в ящике стола, которую доставал, когда становилось невыносимо.
Последняя запись — за неделю до смерти.
«Я всё ещё думаю о ней. Глупо, правда? Столько лет. Но не перестал. Наверное, уже не перестану».
Мужчины вернулись к ужину. Нина накрыла стол, улыбалась, расспрашивала. Виктор жаловался на крышу, Игорь обещал помочь летом.
Лена сидела напротив и ни разу не посмотрела ей в глаза.
Уехали на следующий день.
Игорь обнял мать, пообещал звонить чаще. Лена пожала руку, и на секунду их взгляды встретились.
— Спасибо за гостеприимство, Нина Сергеевна.
— Приезжайте ещё.
Машина скрылась за поворотом.
Виктор уже устроился перед телевизором.
— Хорошие ребята. И Лена ничего, толковая.
— Да, — согласилась Нина. — Толковая.
Она пошла мыть посуду. За окном темнело, в стекле отражалось её лицо. Обычное лицо женщины пятидесяти семи лет.
На столе лежал блокнот. Лена оставила намеренно или забыла — Нина не стала спрашивать. Убрала в комод, под стопку белья.
Виктор щёлкал каналами, за стеной бубнели соседи, на улице лаяла собака.
Нина вытерла последнюю тарелку.
Сыр она так и будет резать пластинками.