Марта пришла глубокой ночью.
Арсений понял это не по стуку — по тому, как вдруг изменился звук за окном. Лес шумел так же, ветер был тем же, но в этом шуме появилась пауза, словно кто-то стоял совсем близко и слушал. Потом осторожно скрипнула дверь сеней.
Он не спросил, кто там. Просто встал, накинул куртку и зажёг лампу.
Марта стояла у порога, не снимая фуфайки. Платок был повязан неровно, как будто она делала это на ходу. В руках — ничего. Ни сумки, ни узелка. Это сразу бросилось в глаза.
— Не спится, — сказала она, будто извиняясь. — Голова опять.
Она не смотрела на него, разглядывала половицы. Свет лампы делал её лицо плоским, уставшим. Тени залегли под глазами, кожа казалась серее, чем днём.
— Проходи, — сказал Арсений.
Он закрыл дверь на крючок — жест машинальный, почти бессознательный. Когда обернулся, Марта уже сняла фуфайку и аккуратно повесила её на спинку стула. Под ней было старое, выцветшее платье, слишком тонкое для ночного холода.
— Садись, — он кивнул на табурет. — Где болит?
— Тут, — она коснулась виска. Потом опустила руку и добавила тише: — И тут.
Она положила ладонь на затылок, задержала её там, будто прислушиваясь к себе. Пальцы дрогнули — почти незаметно.
Арсений взял фонарь. Поднёс свет ближе, но не слепя.
— Головокружение было?
— Было. В лесу. Думала, от духоты.
— Тошнота?
Она кивнула, не поднимая глаз.
Он работал медленно, намеренно замедляясь, как будто каждое движение требовало разрешения. Осмотр был самым обычным — зрачки, реакция на свет, давление. Но расстояние между ними оказалось непривычно маленьким. Он чувствовал запах её кожи — не духи, не мыло, а что-то простое, тёплое, с примесью дыма и сырости.
— Смотри на меня, — сказал он.
Она подняла взгляд. Глаза были ясные, слишком ясные для ночи. Она смотрела прямо, не отводя взгляда, будто доверяла ему больше, чем себе.
Арсений задержал фонарь на секунду дольше, чем требовалось. Потом убрал руку.
— Боль усиливается? — спросил он.
— Да, — ответила она после паузы. — И как будто… давит изнутри.
Она сказала это просто, без жалобы. Как говорят о погоде.
Он положил пальцы ей на запястье, считая пульс. Кожа была тёплая. Слишком тёплая. Под его пальцами сосуд слегка подрагивал, сбиваясь с ритма. Он почувствовал, как у него самого участилось дыхание.
— Ты кому-нибудь ещё говорила? — спросил он, не поднимая головы.
— Нет.
— Почему?
Марта пожала плечами.
— А что говорить? Пройдёт. У меня всегда так — если не обращать внимания, проходит.
Он отпустил её руку не сразу.
— Это не то, что можно не замечать, — сказал он тихо.
Она посмотрела на него внимательно, как смотрят на человека, который вдруг сказал что-то важное, но не до конца понятное.
— Ты что-то знаешь? — спросила она.
Арсений отвёл взгляд. Подошёл к столу, сделал вид, что записывает что-то в блокнот, хотя ручка не писала.
— Я знаю, что тебе нужно ещё раз прийти, — сказал он. — Днём. И не тянуть.
Марта помолчала. Потом кивнула.
— Я приду, — сказала она. — Только…
Она запнулась, будто подбирая слово.
— Только Григорию не надо. Пока.
Он повернулся к ней. Хотел что-то ответить — правильно, профессионально, — но не нашёл слов.
— Хорошо, — сказал он наконец.
Она встала, надела фуфайку, снова повязала платок. Уже у двери обернулась.
— Спасибо, доктор.
Она сказала это не так, как днём. Тише. Личнее.
И вышла.
Арсений остался стоять в комнате с фонарём в руке. Лампа потрескивала. В доме снова было холодно, но он этого почти не чувствовал.
Он смотрел на свои пальцы, которыми только что касался её запястья, и впервые за долгое время поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы утро наступало слишком быстро.