Рубашка пахла чужими духами.
Нина третий раз за вечер вытащила её из стиральной машины и бросила обратно в корзину для грязного белья. Постояла, глядя на скомканную ткань. Потом медленно подняла к лицу, втянула воздух — сладковатый, цветочный, ничего общего с её «Тайной рижанки».
Она это знала уже восемь лет. Но каждый раз проверяла — будто надеялась ошибиться.
Не ошибалась. Никогда.
— Ты чего там возишься? — крикнул из комнаты Геннадий.
— Сортирую, — ответила Нина и наконец запустила стирку.
Ей было пятьдесят три, ему пятьдесят шесть. Тридцать один год брака. Двое взрослых детей, трёхкомнатная квартира в хрущёвке, дача в Подмосковье и общий счёт в банке. Нина складывала туда свою зарплату бухгалтера, Геннадий — премии с завода. Зарплату он тратил на что-то другое.
На кого-то другого.
Она давно научилась не замечать. Или делать вид. Геннадий возвращался домой вовремя, приносил продукты по списку, раз в месяц водил её в кино. Образцовый муж — если смотреть со стороны. Только рубашки пахли не тем, телефон он клал экраном вниз, а в командировки ездил подозрительно часто для начальника смены.
— У всех так, — говорила мать, когда Нина однажды попыталась намекнуть. — Мужики, они мужики и есть. Главное — чтобы семью не бросал.
Семью Геннадий не бросал.
До поры.
Свекровь умерла в феврале — тихо, во сне, не успев даже скорую вызвать. Геннадий ездил на похороны один. Нина осталась дома готовить поминки. Накрыла стол на двадцать человек: салаты, горячее, кутья как положено. Гости ели, хвалили, благодарили за заботу.
После поминок Геннадий странно притих. Нина думала — горюет по матери.
Оказалось — готовится.
— Я ухожу, — сказал он в марте, когда она разогревала ему котлеты. — К Ларисе. Она меня понимает.
Нина выключила микроволновку. Котлеты так и остались внутри — две штуки, ровно как он любил, с картофельным пюре и солёным огурчиком сбоку. Она всегда клала огурчик отдельно, потому что он терпеть не мог, когда рассол попадал на пюре.
— Которая из бухгалтерии? — спросила она, хотя знала ответ.
— Она уже не из бухгалтерии. На пенсию вышла в прошлом году.
Нина хотела сказать что-то едкое — за восемь лет она отрепетировала сотни фраз, представляла, как швырнёт ему в лицо всё накопленное. А теперь стояла и смотрела на зелёные цифры микроволновки.
— Квартиру разменивать будем? — наконец выдавила она.
— Нет. У Ларисы своя двушка, детей нет. Оставайся тут с ребятами.
С ребятами. Дочери тридцать, сыну двадцать семь. Какие ребята.
— А дача?
— Забирай. Мне она никогда не нравилась.
Это была правда. Геннадий ездил на дачу только под давлением, ворчал про комаров, про духоту, про скуку. Нина одна вскапывала грядки, сажала помидоры, красила забор.
— А машина?
— Машину заберу. Тебе без надобности, ты и не водишь толком.
Она не водила толком, потому что он никогда не давал ей за руль. Говорил: нервничаешь, дёргаешься, лучше я сам.
Он собрал вещи за два часа. Нина сидела на кухне и ела те самые котлеты — обе, с пюре и огурчиком. Они пересохли в микроволновке, стали как резина. Но она всё равно доела до конца, вытерла тарелку хлебом и помыла посуду.
Дочь Катя приехала на следующий день с пакетом — молоко, хлеб, сосиски, пачка печенья.
— Мам, ты как?
— Нормально.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
Катя открыла холодильник, достала сыр и стала резать его прямо на столе, без доски. Нина раньше делала ей замечания. А теперь — какая разница.
— Ты знала? — спросила она дочь.
— О чём?
— О Ларисе.
Катя помолчала, не поднимая глаз.
— Мам, все знали.
Нина отвернулась к стене. На стене висел календарь с котятами — подарок невестки на прошлый Новый год.
— Почему не сказала?
— А что бы изменилось? — Катя наконец посмотрела на неё. — Ты бы всё равно терпела. Ты всегда терпела.
Это была правда. Нина терпела его храп, его привычку бросать носки под кровать, его молчание за ужином, его мать с её советами — и его любовницу с чужими духами на рубашках. Терпела, потому что так надо. Потому что семья. Потому что квартира общая и кредит за машину ещё не выплачен.
Кредит, кстати, выплатила она. Со своей зарплаты. Пока он тратил свою — непонятно на что.
— Ты хоть ешь? — спросила Катя, заглядывая в холодильник. — Тут пусто совсем.
— Ем.
— Что?
— Что найду.
Катя вздохнула, написала список продуктов и оставила на столе вместе с пятью тысячами.
— Я вечером ещё заеду. Не делай глупостей.
— Каких глупостей?
— Любых.
Сын Димка позвонил через неделю. Он жил в другом городе, работал в какой-то IT-фирме — Нина так и не разобралась, чем именно он там занимается.
— Мам, я слышал про отца.
— Угу.
— Ты держись там.
— Держусь.
— Может, приедешь к нам? Лена не против.
Лена — это невестка. Она всегда была «не против», но как-то так, что лучше бы была против. Нина ездила к ним раз в полгода, спала на диване в гостиной, потому что во второй комнате стоял рабочий стол Лены. И каждое утро слышала её вздохи, когда выходила из ванной.
— Спасибо, Дим. Я справлюсь.
— Ну звони, если что.
— Позвоню.
Она не позвонила. Не потому что не хотела — потому что не знала, что говорить. «Здравствуй, сынок, твоя мать сидит одна, ест макароны из кастрюли и смотрит в потолок»? Нет уж.
В апреле она перестала выходить из дома.
Сначала вроде простуда — горло першило, температура. Потом простуда прошла, а желание выходить — нет. На работу отпросилась на две недели, сказала: семейные обстоятельства. Начальница всё знала, не стала допытываться.
Две недели растянулись на месяц.
Нина лежала в спальне, смотрела сериалы на телефоне — один за другим, бессмысленные, одинаковые. Иногда вставала: в туалет, на кухню за чаем. Есть не хотелось совсем.
Подруга Света пришла без приглашения — с тортом и бутылкой лимонада.
— Я знаю, ты не пьёшь, — сказала она, выставляя всё на стол. — Но сахар тебе сейчас нужен. Садись.
Света работала с Ниной в одном отделе пятнадцать лет и знала про неё всё. Включая Ларису.
Нина села. Посмотрела на торт — вишнёвый, её любимый. Раньше любимый. Сейчас просто кусок чего-то сладкого.
— Скажи честно, — она ковырнула торт вилкой. — Я дура?
— В каком смысле?
— Ну вот все знали. И ты знала. А я делала вид, что не знаю. Получается — просто дура?
— Ты не дура. — Света отрезала себе кусок. — Ты боялась.
— Чего?
— Одиночества. Бедности. Того, что скажут люди. Всего, чем нас пугают с детства.
Нина подняла глаза. Света была разведена семь лет, жила одна — и вроде бы нормально жила. Ездила на море каждое лето, ходила в театр. На работе её ценили.
— И что теперь делать?
— Для начала — встать с кровати. Потом принять душ. Потом поесть нормально, а не чай с печеньем. А дальше видно будет.
Нина встала.
Приняла душ — впервые за три дня. Помыла голову, намазалась кремом. Вышла из ванной и посмотрела на себя в зеркало.
Серое лицо. Серые глаза. Серый свитер. Даже волосы казались серыми, хотя она красилась в каштановый. Под глазами мешки, щёки впали. Джинсы, которые раньше еле застёгивались, теперь болтались.
Она похудела на восемь килограммов за два месяца. Не специально — просто забывала есть.
— Ладно, — сказала она своему отражению. — Хватит.
Перелом случился в мае.
Нина сидела на кухне, смотрела на чашку с остывшим чаем — и вдруг поняла: так больше нельзя. Не хочет и не может. Тридцать один год она жила для кого-то: для мужа, для детей, для работы. А теперь муж ушёл, дети выросли, работа — всё та же.
Что осталось?
Она встала, вылила чай в раковину и впервые за два месяца приготовила себе нормальный завтрак. Яичницу с помидорами, тост с маслом, кофе с молоком. Съела до крошки, вымыла тарелку — и почувствовала что-то странное.
Голод. Не к еде — к жизни.
На следующий день вышла на работу. Коллеги смотрели сочувственно, но молчали. Только Оксана из кадров сказала:
— Нина Павловна, вы похудели. Вам идёт.
«Не идёт, — подумала Нина. — Это не похудение. Это усыхание».
Но промолчала.
В июне Нина записалась в бассейн.
— Зачем тебе? — не понимала Света.
— Хочу плавать. В детстве занималась, потом бросила. Как замуж вышла — сразу бросила.
— В пятьдесят три?
— А что, нельзя?
Оказалось — можно. В группе для взрослых плавали такие же, как она: женщины за пятьдесят, мужчины с животами, две пенсионерки в ярких шапочках. Инструктор Николай, лет сорока, с короткой стрижкой, относился ко всем одинаково серьёзно.
— Нина, спину ровнее. Голову не задирай. Вот так. Молодец.
Молодец. Её давно так никто не называл. Геннадий последний раз хвалил её лет десять назад — когда она научилась печь его любимый кекс.
Тренировки были три раза в неделю, по вечерам. Нина приходила с работы, наскоро ужинала и ехала в бассейн на другой конец города. Возвращалась поздно, падала в кровать и спала без снов.
Через месяц она проплывала километр без остановки. Мышцы болели, но это была хорошая боль — живая.
Через два месяца участвовала в любительских соревнованиях. Третье место в своей возрастной группе. Медаль была пластиковая, несерьёзная, но Нина повесила её на холодильник — рядом с календарём.
— Это что? — спросила Катя, когда приехала в гости.
— Награда. Третье место.
— Где взяла?
— Выплыла.
Дочь посмотрела на неё так, будто увидела впервые. И правда: плечи у Нины развернулись, осанка выпрямилась, в глазах появилось что-то новое.
— Мам… Ты прямо помолодела.
— Угу.
— Серьёзно. Тебе идёт.
В августе Нина покрасилась в блонд.
Парикмахер Жанна долго отговаривала:
— Нина Павловна, вы уверены? Блонд требует ухода, это не ваш каштановый. Корни каждый месяц подкрашивать, маски специальные…
— Уверена.
Блонд получился не платиновым, а медовым, тёплым. Нина смотрела в зеркало и не узнавала себя. Не потому что цвет изменился — глаза изменились. Они больше не были серыми.
— Ого, — сказал Николай на тренировке. — Вам идёт.
— Спасибо.
— Может, после занятий кофе? Тут рядом место неплохое открылось, с десертами.
Нина хотела отказаться. По привычке, по инерции — потому что так не делают, потому что он моложе на тринадцать лет, потому что люди скажут.
— Хорошо, — сказала она.
Николай оказался разведён. Дочь-подросток жила с бывшей женой в Питере.
— Я не герой, — честно сказал он за тем первым кофе. — Работал много, дома не бывал. Жена нашла другого. Логично, если подумать.
— И ты не злишься?
— Злился первый год. Потом перестал. Смысл?
Они сидели в маленькой кофейне, где пахло корицей и негромко играла музыка. Нина заказала латте с сиропом — она никогда раньше не заказывала такое, считала баловством. Геннадий бы сказал: деньги на ветер, обычный кофе чем хуже?
— А ты? — спросил Николай. — Как твоя история?
— Длинная.
— У меня есть время.
Она рассказала. Не всё, но достаточно. Про тридцать один год, про рубашки, про котлеты в микроволновке.
— И сколько ты знала? — спросил он.
— Восемь лет. Может, больше. Замечать стала восемь.
— И терпела?
— Терпела.
— Зачем?
Нина задумалась. Она задавала себе этот вопрос сотни раз и каждый раз находила ответы: дети, квартира, стабильность, возраст. А теперь поняла — всё это было враньём.
— Боялась, что сама по себе — это ничего. Пустое место.
— И как? Оказалось пустое?
— Оказалось — нет.
Он улыбнулся. У него была хорошая улыбка — открытая, без подвоха.
— Вот и я так думаю.
Они встречались осторожно, без громких слов и обещаний. Кофе после тренировок, прогулки по набережной. Один раз — кино, где оба уснули на скучном фильме и потом смеялись над этим в кафе, заедая стыд мороженым.
Света наблюдала с интересом.
— Он моложе тебя на сколько?
— На тринадцать лет.
— Ого.
— Ты против?
— Я — за. Просто удивлена. Ты всю жизнь по правилам, а тут — тренер, блондинка, латте с сиропом.
— Может, хватит по правилам.
Света засмеялась:
— Вот это я понимаю — кризис среднего возраста. Наконец-то нормальный.
Катя узнала случайно — увидела их в торговом центре. Нина выбирала кроссовки для бассейна, Николай помогал, спорил с продавцом про подошву и амортизацию.
— Мам, можно тебя на минуту?
Они отошли в сторону. Катя смотрела то на неё, то на Николая — тот делал вид, что изучает витрину.
— Это кто?
— Николай. Мой тренер.
— Просто тренер?
— Нет, не просто.
Катя молчала долго. Потом сказала:
— Он же молодой.
— Сорок.
— Тебе пятьдесят три.
— Я знаю, сколько мне лет. Каждое утро в зеркале вижу.
— И что папа скажет?
— А при чём тут папа?
Дочь открыла рот, закрыла. Лицо растерянное — она привыкла к маме, которая молчит, терпит, сносит. А эта женщина в новых кроссовках, с медовыми волосами, была кем-то другим.
— Ты права, — наконец сказала Катя. — Ни при чём.
В ноябре был юбилей — тридцать лет заводу, где работал Геннадий. Приглашали всех, включая бывших жён. Нина не хотела идти, но Света уговорила.
— Ты что, прятаться будешь? Пусть он прячется. Ты ничего плохого не сделала.
— Там будет Лариса.
— И что? Ты красивая, стройная, с новой жизнью. А она — пенсионерка с чужим мужем. Ещё посмотрим, кто кого.
Нина надела платье — синее, по фигуре, с открытыми плечами. Купила месяц назад и всё не решалась. Плечи теперь были — от плавания. И спина ровная, и шея длинная.
Николай довёз её до входа.
— Позвонишь, когда закончишь?
— Позвоню.
— Не переживай. Справишься.
— Знаю.
Она вошла в зал и сразу увидела Геннадия. Он стоял у стола с закусками, рядом — женщина в бордовом платье. Лариса, надо полагать.
Нина смотрела и удивлялась. Столько лет она представляла эту женщину красивой, молодой, особенной. А увидела обычную немолодую даму с усталым лицом и помадой, которая не шла к платью. Геннадий тоже выглядел не очень: обрюзг, поредел, рубашка не сходилась на животе. На тарелке перед ним громоздились бутерброды — штук пять, не меньше.
— Нина? — он заметил её первым. — Ты?
— Я.
— Ты изменилась.
— Знаю.
Он подошёл ближе, оставив Ларису у закусок. Та смотрела с кислым выражением, держа бокал с чем-то красным.
— Слышал, ты плаванием занялась?
— Да.
— И вроде мужчину себе нашла?
Нина пожала плечами. Откуда узнал — понятно. Катя рассказала. Или Димка. Или общие знакомые.
— Нашла.
— Он же молодой. Несерьёзно всё это.
— А твоё — серьёзно?
Геннадий скривился. На лацкане пиджака пятно — то ли от соуса, то ли от чего-то другого.
— Нин, я не ругаться. Хотел сказать — будь осторожна. Молодые мужчины, они знаешь… Им от тебя что-то нужно. Квартира, или деньги, или просто развлечение на время.
— А тебе от меня что было нужно?
— Я — другое дело. Мы тридцать лет вместе прожили.
— Тридцать один. И восемь из них ты изменял. Может, больше — просто замечать я стала восемь лет назад.
Он помолчал. Потом махнул рукой:
— Думай что хочешь. Я предупредил.
Нина взяла со стола бокал с соком и отошла. К ней подходили знакомые, здоровались, удивлялись переменам. Кто-то хвалил платье, кто-то спрашивал про волосы. Она отвечала коротко, улыбалась, но мыслями была уже не здесь.
Лариса подошла, когда Нина уже собиралась уходить.
— Можно вас на два слова?
— Слушаю.
— Вы сейчас счастливая такая, да? Новая жизнь, новый мужчина, платье красивое?
— Допустим.
— Я тоже так думала. Восемь лет назад. Когда Гена ко мне приходил. — Лариса говорила негромко, почти без выражения. — Думала — вот оно, настоящее. Не то, что у него с женой.
Нина молчала.
— А теперь он ко мне приходит, как раньше к вам. Лежит на диване, ворчит, что котлеты пересохли. Носки под кровать бросает. — Лариса криво усмехнулась. — И я думаю: а стоило оно того? Восемь лет ждала, надеялась. Вот он со мной. И ничего не изменилось.
— Это ваш выбор, — сказала Нина. — Не мой.
— Я просто хочу сказать: мужчины не меняются. Ваш тренер тоже не изменится. Сейчас он милый и внимательный, а через пять лет будет точно такой же. Или хуже.
Нина посмотрела на неё — на бордовое платье, на неподходящую помаду, на усталые глаза. И вдруг почувствовала не злость, а что-то похожее на жалость. Эта женщина украла у неё восемь лет. Или не украла — может, Нина сама их отдала. Потому что боялась взять собственную жизнь в собственные руки.
— Может быть, — сказала она. — А может, и нет. Но это уже моё дело. Мой выбор. Мой риск.
Она вышла на улицу. Николай ждал в машине, негромко играла музыка.
— Как прошло? — спросил он.
— Нормально.
— Расстроилась?
— Нет. — Нина помолчала. — Удивилась.
— Чему?
— Тому, как долго я боялась того, чего бояться не стоило.
Он протянул руку и накрыл её ладонь своей. Ладонь была тёплая, сухая.
— Поехали?
— Поехали.
Машина тронулась. Нина смотрела на проплывающие мимо фонари и думала о том, что сказала Лариса.
Мужчины не меняются.
Может быть.
А может — меняются женщины. И тогда всё становится другим.
Или не становится. Это она узнает потом. Не сейчас.
А пока — просто ехала куда-то. Рука Николая лежала на её руке. И впереди горели фонари.