Ночью ударил мороз. Окна затянуло мутной коркой льда, и дом, казалось, окончательно сжался, пытаясь сохранить те крохи тепла, что выжала из себя печь.
Арсений спал чутко, не раздеваясь. Ему снилась Москва — бесконечный кафельный коридор и тихий, ритмичный писк монитора, который внезапно превратился в резкий, рваный стук.
Он подскочил на кровати. Стук не прекращался. Били в оконную раму, тяжело, по-мужски. Стекло жалобно дребезжало.
— Доктор! Вставай! — кричали снаружи. Голос был незнакомый, срывающийся на хрип. — Помирает человек! Выходи!
Арсений накинул куртку, путаясь в рукавах. Сердце колотилось в горле, ладони мгновенно стали липкими. Он нащупал фонарь, толкнул засов. На крыльце стоял Григорий, а рядом с ним — еще двое. Они поддерживали под руки третьего. Тот не шел — его волокли.
В свете фонаря Арсений увидел кровь. Она была везде: на ватнике раненого, на руках Григория, на белом, свежевыпавшем инее. Она казалась черной в этом электрическом луче.
— Лесопилка, — коротко бросил Григорий. Его спокойствие сейчас выглядело жутко. — Трос лопнул. По ноге ударило. Кровит сильно.
— В медпункт, — голос Арсения сорвался, он откашлялся. — Несите его в медпункт. Я сейчас. Сумку возьму...
Он бросился назад в комнату. Руки дрожали так сильно, что он не сразу попал ключом в замок ящика, где лежали инструменты. В голове вспыхнули яркие, болезненные образы: операционная, свет ламп, та самая девочка, кровь, которую не получается остановить...
«Только не это, только не сейчас», — заклинал он себя. Ему стало тошно от запаха железа, который, казалось, просочился сквозь стены дома.
Когда он добежал до медпункта, Григорий уже выбил дверь плечом и уложил раненого прямо на смотровой стол, застеленный рваной клеенкой. Мужчина — это был сосед, лет сорока, с заросшим щетиной лицом — был в шоке. Он мелко дрожал и что-то бессвязно мычал.
— Свет! Держи фонарь сюда! — Арсений сорвал штанину раненого.
Рана была страшной. Рваная, глубокая, с торчащими осколками кости. Артерия, кажется, была цела, но кровотечение было обильным, пульсирующим.
Арсений замер. Перед глазами на секунду всё поплыло. Ему показалось, что он снова там, в Москве, и сейчас всё пойдет не так. Он почувствовал, как холодный пот течет по позвоночнику.
— Ну! — рыкнул Григорий у самого уха. — Делай что-нибудь, лепила! Сдохнет же!
Этот окрик сработал как пощечина. Паника не ушла, но она отодвинулась на второй план, пропуская вперед инстинкты, вбитые годами практики. Арсений пережал конечность выше раны.
— Жгут! Дай мне что-нибудь… ремень! Быстро!
Весь следующий час превратился в смазанный, потный кошмар. Запахи спирта, дешевого табака от Григория и тяжелый, сладковатый запах крови перемешались. Арсений шил, вязал узлы, вправлял кость, не замечая, что его собственные руки по локоть в багровом.
Когда всё закончилось и соседа, перевязанного и обколотого обезболивающим, погрузили в старый УАЗик, чтобы везти в райцентр, Арсений остался стоять на крыльце медпункта.
Его знобило. Он смотрел на свои руки — красные, липкие. Он снова сделал это. Он снова был врачом. И это ощущение было не триумфом, а тяжелым, грязным грузом.
Григорий стоял рядом. Он вытирал ладони о снег. Посмотрел на Арсения — долго, не мигая.
— Видишь, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на уважение, смешанное с подозрением. — Можешь, когда прижмет. А говорил — фельдшерский внук…
Арсений ничего не ответил. Он повернулся и пошел к своему дому, оставляя на снегу красные следы. Первая часть была закончена. Он не просто «погрузился» в этот мир — он вляпался в него по самые плечи.