В дверь не постучали — её просто толкнули плечом. Арсений не вздрогнул, но рука в кармане невольно сжалась в кулак.
На пороге стояла женщина. Из-за её спины в кухню ворвался запах сырого снега и прелой хвои. Она была в тяжёлой мужской фуфайке, забрызганной грязью почти до низа, и в платке, повязанном по-старинному, низко на лоб. В руках — потемневшая от сырости холщовая сумка.
— Спишь, что ли, доктор? — голос у неё был низкий, привыкший перекрикивать ветер. — Дым из трубы еле идёт. Совсем замёрзнешь.
Она прошла к столу, не дожидаясь приглашения. Арсений молча отступил к окну, наблюдая, как она по-хозяйски выставляет на клеёнку продукты: банку молока, завёрнутый в серую бумагу шматок сала, три крупных луковицы.
— Григорий передал, — сказала она, не глядя на него. — Сказал, фельдшерский внук с голоду пухнет.
Она развязала платок. Лицо у неё было спокойное, открытое, но словно уставшее от того, что на него слишком часто смотрят без интереса. Скулы резкие, кожа обветренная, у виска — тонкая складка, как след от постоянного прищура. Глаза светлые, прозрачные, как вода в ручье, и такие же холодные — просто смотрят и видят.
Арсений опустил взгляд на её руки. Пальцы были красные от холода, кожа вокруг ногтей потрескалась. Она потянулась, чтобы поставить банку с молоком ближе к справочникам, и вдруг замерла. Правая кисть мелко, неровно задрожала. Марта заметила это не сразу, а заметив, не стала прятать руку — лишь прижала её к бедру, сильно, до побелевших костяшек.
Она задержала взгляд на Арсении чуть дольше, чем требовала вежливость. В этом взгляде не было ни просьбы, ни кокетства — только тяжёлое, выматывающее ожидание. Будто она ждала, что он скажет что-то сам, без подсказки.
— Спасибо, — сказал Арсений. Собственный голос показался ему чужим, сухим. — Сколько я должен?
— Григорий денег не берёт, — она снова повязала платок. — Сочтёмся.
Она направилась к выходу, но у самой двери остановилась и посмотрела на печь.
— Заслонку до конца не задвигай. Угоришь, — сказала она после паузы. — Дед твой умел с ней ладить. А ты…
Она не договорила, махнула рукой и вышла.
Арсений остался стоять у стола. В комнате по-прежнему было холодно, но воздух стал плотнее, будто его стало труднее вдыхать. Он смотрел на банку с молоком — на стекле остался мутный влажный след от её ладони.
Перед глазами снова возникла та дрожащая кисть.
Мысль мелькнула и тут же попыталась спрятаться, не оформившись до конца.
Арсений резко выдохнул, как будто хотел вытолкнуть её из головы, но было поздно: что-то внутри него, давно притихшее, уже шевельнулось.