Дом не держал тепло.
Арсений понял это ещё ночью, когда проснулся от того, что свело пальцы на ногах. Печь дышала вяло, как старик с больными лёгкими: вроде жива, а толку мало. Он лежал, прислушиваясь к дому, и различал в темноте отдельные звуки — щелчок остывающего металла, тихий треск в стене, далёкий, ровный шум леса, будто кто-то непрерывно шёл по сухой хвое.
Он встал, не включая свет. Пол был холодный, шершавый. Доски помнили другие ноги — тяжёлые, уверенные, дедовские. Арсений всегда удивлялся, как Максим Петрович ходил здесь босиком даже зимой. Наверное, привык. Или просто не считал это проблемой.
Печь пришлось уговаривать. Он подложил дров, пошевелил кочергой, но огонь отвечал нехотя, лениво, будто делал одолжение. В воздухе висел запах сырости, золы и старой бумаги — тот самый запах, который бывает в архивах и заброшенных кабинетах. Дом пах прошлым. Не ностальгией — именно прошлым, выцветшим и пыльным.
На столе, под лампой, лежал конверт. Он заметил его ещё вечером, но тогда не стал открывать. Почерк был знакомый — аккуратный, городской, с чуть излишней старательностью. Из Москвы. Арсений знал, что внутри, не читая. Предложения, вежливые формулировки, осторожные слова. «Мы понимаем… вы пережили тяжёлый период… возможно, со временем…»
Он взял конверт, повертел в руках. Бумага была плотная, дорогая — здесь такой не водилось. На секунду ему показалось, что она тёплая, будто её только что держали в чьих-то руках. Он положил письмо обратно, пододвинул под стопку старых справочников. Потом, подумал он. Или никогда.
За окном начинало светлеть. Не рассвет — просто ночь становилась менее чёрной. Арсений подошёл к окну, отодвинул занавеску. Стекло было холодным, мутным от старости. Деревня ещё спала. Несколько домов, темные, приземистые, будто вросшие в землю. Дорога — не дорога, а колея, заполненная серой жижей. И дальше — лес.
Лес начинался сразу, без перехода. Не живописный, не приветливый. Стена. Он стоял плотно, тёмно, и казалось, что если смотреть достаточно долго, он начнёт медленно двигаться, подступать ближе. Арсений поймал себя на том, что машинально оценивает расстояние, как будто ищет выход. Выхода не было.
Он вернулся к столу, налил воды в кружку. Вода была ледяная, из колодца. Он сделал глоток и поморщился — не от вкуса, а от холода, который будто провалился внутрь, осел где-то под рёбрами.
Руки дрожали. Он посмотрел на них с раздражением, как на плохо настроенный инструмент, и сунул в карманы свитера. Здесь всё требовало усилия: согреться, разжечь огонь, просто дышать. Город отучил его от этого. Или, может быть, наоборот — здесь от него ждали того, чего он больше не умел.
Дом скрипнул, будто подтверждая его мысль.
Арсений сел на край кровати, застеленной грубым, вытертым покрывалом. Железная спинка была холодной, как больничная каталка. Он подумал о том, что дед умер именно здесь, на этой кровати, и почему-то это не вызвало ни жалости, ни страха. Только тупое, ровное ощущение — как факт в истории болезни.
Снаружи где-то залаяла собака. Лес ответил эхом.
Арсений глубже натянул свитер и остался сидеть, глядя в пол, пока печь безразлично потрескивала за спиной, так и не решив, стоит ли сегодня по-настоящему греть этот дом.
Продолжение следует...