Пальцы у неё были как чужие — длинные, с аккуратным маникюром, совсем не похожие на те, что шестнадцать лет назад цеплялись за больничную распашонку. Вера резала колбасу тонкими кружочками, как учила мама, и думала, что двадцать лет назад за такую нарезку получила бы по рукам. Тогда колбаса была дефицитом. А теперь лежит в холодильнике и никому особо не нужна.
— Ты чего смурной? — спросила она мужа.
— Да на работе опять реорганизация. — Геннадий ковырял вилкой макароны без всякого интереса.
Шестнадцать лет они так ужинали. Молча, изредка перебрасываясь фразами о работе и ценах. Нормальная семья. Только детей нет, но это уже и обсуждать перестали лет десять назад.
А ведь Вера всегда знала, как надо жить. В тридцать два года работала старшим бухгалтером на мебельной фабрике и была уверена, что разбирается в людях.
— Ленка совсем ума лишилась, — возмущалась она подруге Наташе. — Три года с этим женатым Вадимом встречается, а он даже на день рождения не приходит.
— Любовь, Вер.
— Какая любовь? Унижение. Я бы никогда в жизни на такое не пошла.
Наташа только плечами пожимала.
А потом на фабрику пришёл новый финансовый директор.
Игорю Сергеевичу было сорок шесть. Первым делом вызвал бухгалтерию и устроил разнос за копеечные расхождения.
— Это кто такая грамотная? — ткнул пальцем в бумаги.
— Я, — ответила Вера, хотя ошибка была не её.
Он поднял на неё глаза. Замолчал. Что-то в его взгляде изменилось — Вера потом так и не смогла объяснить себе, что именно.
— Зайдите после обеда. Разберёмся.
Они разобрались за полчаса, а потом ещё два часа разговаривали о фабрике. Игорь оказался умным, ироничным, умел слушать. И смотрел так, что Вера поймала себя на том, что поправляет волосы.
Он же женат, твердила она себе потом. Кольцо на пальце, фотография семьи на столе. Типичный начальник, которому лестно, когда подчинённые краснеют.
Только он не был типичным.
Игорь не врал и не обещал. Это Вера потом себе повторяла, когда стало совсем плохо. Он сразу сказал: жену не брошу, детей люблю, но с тобой мне хорошо так, как ни с кем не было.
— Я никогда не думала, что стану такой, — призналась она после первой ночи у него на даче. За окном шёл дождь, и капли стучали по жестяному карнизу — этот звук она запомнила навсегда.
— Какой?
— Любовницей. Всегда осуждала таких.
— А теперь?
— Теперь понимаю, что ничего не понимала.
Они встречались восемь месяцев. По чужим квартирам, по гостиницам в соседних городах. Вера врала маме, что ездит на семинары, врала себе, что всё временно.
А потом — две полоски на тесте.
— Ты уверена? — первое, что спросил Игорь. Голос у него стал другим, незнакомым.
— Восемь недель. Была у врача.
— Вера, ты же понимаешь... — Он потёр переносицу, как делал всегда, когда нервничал. — Мне сорок шесть, взрослые дети, карьера. Если узнает жена — по миру пустит. Раздел имущества, скандал на весь город.
— А если я рожу?
— Давай решим цивилизованно. Я оплачу всё. Найду лучшую клинику.
Вера встала и ушла. Три дня не отвечала на звонки. Сидела в своей однушке и смотрела в стену. Внутри было пусто и звонко, как в пустой кастрюле.
На четвёртый день он приехал сам.
— Выслушай меня. — Игорь сел напротив, не снимая пальто. — Моя сестра Лариса, сорок два года, замужем, детей нет. Врачи давно сказали — не будет. Она знает про тебя. Если ты родишь и оформишь отказ, а они удочерят — я куплю тебе квартиру. Двухкомнатную, в хорошем районе.
Вера смотрела на него и не узнавала. Тот же голос, те же руки, которые она целовала. И совершенно чужие слова.
— Ты предлагаешь мне продать ребёнка?
— Я предлагаю выход. Ребёнок будет в семье, с людьми, которые его ждут. У тебя будет жильё. Своё, не съёмное.
— А видеться?
— Нет. — Он отвёл глаза. — Условие Ларисы. Никаких контактов. Чистый разрыв.
Вера молчала. В голове билось: да ты с ума сошёл. А рядом, тихо и подло: а что ты ему дашь? Однушку в хрущёвке, вечные подработки, мать без мужа?
— Дай неделю, — сказала она.
Неделя растянулась на месяц. Живот уже начал округляться под свитером.
Девочку родила в марте, когда за окном роддома таял последний грязный снег. Держала на руках два часа — больше не разрешили. Маленькая, сморщенная, с тёмными волосиками. Пальчики цеплялись за край распашонки, и Вера думала только одно: запомнить. Запомнить всё.
— Вы уверены в своём решении? — спросила женщина из опеки. Смотрела без осуждения, просто устало.
— Уверена.
Голос не дрогнул. Внутри что-то оборвалось и упало, но голос не дрогнул.
Лариса вышла с ребёнком из палаты и остановилась напротив. Невысокая, ухоженная, с дорогой сумкой на плече.
— Я буду хорошей матерью. Спасибо вам.
Вера кивнула. Говорить не могла — в горле стоял ком размером с кулак.
Девочку назвали Полиной.
Двухкомнатная квартира оказалась в новом доме, с ремонтом и мебелью. Игорь не обманул — он вообще никогда не обманывал. Просто говорил не всю правду.
На фабрику Вера не вернулась. Написала заявление по собственному и две недели пролежала лицом к стене. Есть не хотелось, спать не получалось. Маме сказала, что был выкидыш. Подругам — что беременности вообще не было, показалось.
Два года жила как автомат. Работа, дом, работа. Иногда по ночам просыпалась от того, что слышала детский плач — но в квартире было тихо.
А потом появился Геннадий.
Его привела Наташа — просто в гости, без предупреждения.
— Познакомься, мой двоюродный брат. Из Тулы переехал.
Вера хотела разозлиться, но Геннадий смотрел так спокойно и невинно, что злость не получилась.
— Тебе тридцать пять, хватит одной сидеть, — сказала потом Наташа по телефону. — Мужик нормальный, не пьёт, работа есть.
Геннадий оказался негромким, основательным. Инженер на заводе. Любил рыбалку и телевикторины. На третьем свидании принёс коробку конфет, на пятом предложил съездить в Суздаль.
— Ты его любишь? — спросила мама перед свадьбой.
— Он хороший человек.
— Это не ответ.
— Единственный, который у меня есть.
Детей Геннадий хотел, но Вера откладывала — сначала ремонт, потом работа, потом просто не сейчас. Когда наконец решилась — врачи сказали, что после тех родов были осложнения, воспаление, и теперь шансов почти нет. Геннадий расстроился, но смирился. Он вообще умел смиряться — с погодой, с начальством, с жизнью.
Жили дальше. Тихо, ровно, пусто.
Шестнадцать лет Вера не произносила имя «Полина» вслух. Иногда, когда Геннадий уезжал на рыбалку, доставала из шкатулки единственную фотографию из роддома. Смотрела, плакала, прятала обратно.
А потом позвонила мама.
— Вера, ты только не волнуйся. — Голос у мамы был странный, напряжённый. — Помнишь мою соседку Зинаиду? Её дочка в нотариальной конторе работает, где наследственные дела ведут. Так вот, Лариса умерла. Полгода назад. И муж её раньше, года три как. А Игорь — ещё раньше, лет пять уже.
У Веры потемнело в глазах.
— Мама, откуда ты...
— Я не дура, Вера. Всё тогда поняла — и про беременность, и про ребёнка. — Мама помолчала. — Там наследственное дело открыли, документы подняли. И всплыло, что Полина — удочерённая. А она, видно, не знала. И теперь ищет биологическую мать. Через реестр какой-то, законный. Ей уже семнадцать, имеет право.
Вера опустилась на табуретку посреди кухни. Ноги не держали.
— Там ещё бабушка есть, — продолжала мама. — Мать Ларисы. Но ей семьдесят девять, и она совсем плохая. Полина с ней живёт, но это ненадолго.
Три дня Вера не могла решиться. Ходила по квартире, как тень, роняла вещи, не слышала, что говорит Геннадий.
На четвёртый позвонила в контору, которую нашла мама.
— Да, заявление от Полины Андреевны есть, она внесена в реестр желающих найти биологических родителей. Хотите оставить свои контакты для связи?
— Хочу.
Полина перезвонила через два часа. Голос молодой, с хрипотцой, незнакомый и родной одновременно.
— Это вы? Вера Николаевна?
— Я.
— Можно приехать?
Встретились в кафе у метро. Вера пришла за полчаса и сидела, не притрагиваясь к остывающему чаю. Руки тряслись так, что она прижала их к коленям под столом.
Полина вошла — и Вера сразу её узнала. Высокая, худая, с тёмными волосами до плеч. И глаза — Верины глаза, только моложе и злее.
Джинсы потёртые, свитер с растянутым воротом, куртка из секонд-хенда. В руках — жёлтая канцелярская папка.
— Я вас узнала по фотографии. — Полина села напротив, папку положила на стол между ними как границу. — Лариса хранила, из роддома. И я храню.
Достала снимок — такой же, как в шкатулке. Только углы обтрёпаны сильнее.
— Она рассказала всё за месяц до смерти. Про дядю Игоря, про квартиру, про деньги. — Полина смотрела в упор, не отводя глаз. — Я сначала думала, что ненавижу вас. Потом решила, что хочу просто увидеть.
— Зачем?
— Понять.
Просидели четыре часа. Официантка трижды подходила, Полина заказала капучино и картошку фри, ела жадно, как будто не завтракала.
— Бабушка уже почти не встаёт, меня не узнаёт. Деньги от Ларисы кончились, квартиру она завещала какому-то фонду, не мне. Пенсия бабушкина маленькая. Я после школы курьером подрабатываю, доучиваюсь кое-как.
Вера смотрела на неё и видела себя — такую же упрямую, такую же одинокую. Только у самой Веры тогда хотя бы крыша над головой была.
— Я не прошу ничего, — сказала вдруг Полина. — Просто хотела посмотреть.
— Я знаю.
— И я вас не простила. Пока не простила.
— Я тоже себя не простила. За шестнадцать лет — ни разу.
Геннадий узнал через неделю. Вера больше не могла молчать — Полина звонила каждый вечер, и прятать телефон становилось невозможно.
— Кто это названивает постоянно? — спросил он за ужином.
— Дочь.
Он замер с вилкой в воздухе. Положил медленно, аккуратно, как будто вилка могла разбиться.
— Какая дочь?
— Моя. Мне было тридцать три. Я её родила и отдала. А теперь она выросла и нашла меня.
Долго молчал. Встал, ушёл на кухню. Вера слышала, как он гремит посудой, открывает и закрывает холодильник. Вернулся через десять минут с двумя кружками чая.
— И что теперь?
— Не знаю.
— Деньги нужны? Ей?
Вера подняла глаза. Геннадий сидел всё с тем же спокойным лицом, только желваки ходили под кожей.
— Ты не злишься?
— На что злиться, Вера? Что у тебя была жизнь до меня? Мне сорок было, когда мы познакомились. Думаешь, у меня не было ничего?
— Но ребёнок...
— Ребёнок не виноват, что взрослые глупости делали. — Он отхлебнул чай. — Зови в гости. Посмотрим, что за человек.
Полина приехала в субботу. Привезла яблочный пирог из кулинарии — честно призналась, что на продукты для домашнего денег не хватило. Геннадий молча достал из кладовки банку своих солёных огурцов, поставил на стол.
— Дочь, значит. — Он разглядывал Полину без стеснения, как разглядывают новую деталь на чертеже. — Глаза точно Верины. Подбородок чужой.
— Отцовский, — сказала Полина. — Я видела его фотографии.
— Про него знать не хочу.
— Я тоже не хотела. Но пришлось.
Что-то в её голосе заставило Геннадия кивнуть — коротко, с уважением.
Пообедали втроём. Картошка, котлеты, салат из свежих огурцов. Полина рассказывала про школу, про работу курьером, про бабушку, которая путает её с молодой Ларисой.
— У нас комната свободная, — сказал вдруг Геннадий, когда Вера мыла посуду. — Я там удочки держу, но удочки можно и в кладовку. Если тебе негде будет жить, когда бабушка... ну, ты понимаешь.
Полина замерла с чашкой в руках.
— Вы серьёзно?
— Я вообще редко шучу. Спроси у Веры.
Вера обернулась от раковины. Руки в пене, сердце колотится. Этот негромкий человек, с которым она прожила шестнадцать лет по привычке и от одиночества — он только что предложил то, что она сама боялась даже вслух произнести.
— Я подумаю, — сказала Полина. — Спасибо.
Бабушка умерла через два месяца, тихо, во сне. Полина позвонила в шесть утра, голос сухой, без слёз: «Всё. Можно я приеду?»
Геннадий встал, молча разобрал удочки, сложил в угол кладовки. Вера застелила диван свежим бельём.
Полина приехала с одним чемоданом. Два свитера, джинсы, учебники и та самая жёлтая папка.
Привыкали друг к другу трудно. Полина огрызалась, закрывалась в комнате, не выходила ужинать. Потом оттаивала, садилась рядом с Верой на кухне, молчала. Однажды ночью Вера услышала, как она плачет — тихо, в подушку. Хотела войти, но не решилась. Утром Полина вышла с красными глазами и молча взяла протянутую чашку чая.
Весной она поступила на вечернее отделение, днём устроилась помощником бухгалтера. Главбух оказалась маминой бывшей коллегой — Вера попросила, та не отказала.
— Мам, — сказала однажды Полина за мытьём посуды. Слово вырвалось само, они обе замерли. — Почему ты раньше не искала?
— Боялась.
— Чего?
— Что не простишь. Что увижу тебя счастливой в другой семье — и пойму, что правильно сделала.
— А ты правильно сделала?
Вера вытерла тарелку. Поставила в сушилку. Ещё одну.
— Нет. Но тогда уговорила себя, что да.
Полина кивнула. Молча забрала полотенце, стала вытирать следующую тарелку.
Через год Вера выставила на продажу квартиру от Игоря. Ту самую, двухкомнатную, в хорошем районе.
— По-хорошему — она твоя, — сказала Полине. — За тебя заплачено. Хочешь — живи, хочешь — продавай.
Полина долго молчала. Потом:
— А давай продадим и купим что-нибудь побольше. На всех троих. Ну, или четверых.
Вера хотела сказать, что не заслужила. Что не имеет права. Что это неправильно — жить на деньги, которые получила за собственного ребёнка. Но посмотрела на Полину — и промолчала.
Геннадий, узнав про план, сказал только одно:
— Я всю жизнь мечтал о нормальной кладовке. Чтобы все удочки помещались.
Теперь они живут в трёшке на окраине, у леса. Полине двадцать, третий курс, встречается с однокурсником — приводила знакомить, нормальный парень, Геннадий одобрил. Сам Геннадий получил свою кладовку и по выходным перебирает там снасти с таким счастливым лицом, что Вера каждый раз улыбается.
По вечерам — всё как раньше. Геннадий смотрит викторины, Полина делает домашку за обеденным столом, Вера режет колбасу тонкими кружочками. Теперь на троих.
Иногда она останавливается с ножом в руке и смотрит на них — на мужа в кресле, на дочь, склонившуюся над тетрадкой. И думает, что счастье бывает разным. Бывает заслуженным, выстраданным, отвоёванным.
А бывает — подаренным теми, кто имел полное право не прощать.