ЦЕНА ПЕРЕМИРИЯ
Последствия ночного визита проявились не сразу, но неотвратимо. На следующее утро давление на «ХБК-Арт» прекратилось окончательно. Все бюрократические препоны исчезли, как по волшебству. Силин прислал Гордееву лаконичное SMS: «Договорённости в силе. Сдержи свою часть». Никаких угроз, никаких намёков. Старый хищник признал ничью, пусть и скрепя сердце.
Полозов же ушёл в глухую оборону. Его компания «ВекторСтрой» тихо отказалась от нескольких мелких муниципальных контрактов, словно стягивая щупальца. О нём не было ни слуху ни духу. Лилия исчезла из города — якобы улетела на неопределённый срок «лечить нервы» в Швейцарию. Ирония судьбы: туда же, где скрывался незаконнорожденный сын Силина.
На поверхности всё успокоилось. Но Катя, как и Гордеев, знала — это затишье перед бурей. Или, скорее, холодное, хрупкое перемирие. Враг был загнан в угол, но не побеждён. Месть таких людей, как Полозов и Силин, могла быть отложенной, но не отменённой.
Они с Гордеевым вернулись к своим ролям. Он — в свой стеклянный офис, к графикам и тендерам. Она — в бутик «Элизиум», который уже стал для неё не работой, а якорем в бушующем море. Алиса смотрела на неё с новым, почтительным страхом — видимо, слухи о том, что её кризис-менеджер связана с самим Гордеевым и какими-то тёмными делами, уже поползли по городу.
Катя пыталась работать, но мысли возвращались к той ночи. К его рукам, взламывающим сейф. К его лицу в маске, холодному и решительному. К Лилии, испуганной и преданной собственным отцом. Они перешли черту. И обратного пути не было.
Он позвал её на ужин. Не в ресторан. На склад. Тот самый, где была её комната-бункер. Только теперь посреди пустого бетонного пространла стоял небольшой стол, накрытый белой скатертью, два стула, и гремели стройки будущего торгового центра за тонкими стенами.
— Символично, — сказала она, садясь. — Ужин в крепости.
— Это не крепость, — поправил он, наливая ей вина. — Это стройплощадка. Место, где что-то создаётся. Вопреки всему.
Они ели простую еду из доставки, говорили о делах, о планах на проект. Избегали главного. Но оно висело в воздухе между ними, тяжёлое и невысказанное.
— Катя, — наконец сказал он, отложив вилку. — Ты боишься меня теперь?
Она вздрогнула, подняла на него глаза.
— Нет. Я боюсь того, во что мы превращаемся. Того, что нам пришлось сделать.
— Нам не «пришлось». Мы выбрали. Я выбрал. Ты могла отказаться.
— И что? Убежать? Опять? — в её голосе зазвучала горечь. — Нет. Я выбрала быть с тобой. В огне. Значит, я принимаю и пепел.
— Пепел… — он повторил за ней, глядя на пламя свечи. — Он остаётся навсегда. Но из него может вырасти новое дерево. Более крепкое. Или ничего не вырасти. Риск.
Он протянул руку через стол. Она взяла её. Его пальцы были тёплыми и шершавыми.
— Я хочу построить с тобой что-то новое, — тихо сказал он. — Не из обломков прошлого. Не из страха. А из… этого. Из того, что мы есть сейчас. Со всеми шрамами, со всей грязью на руках. Не идеальное. Настоящее. Ты готова?
Это было не предложение руки и сердца. Это было предложение союза. Без гарантий, без сказок. Союз двух солдат, вышедших с поля боя, но знающих, что война может начаться снова в любой момент.
— А что с ней? С Лилией? — спросила Катя, не отпуская его руку.
— С ней кончено. Она это знает. Это был брак по расчёту, который себя исчерпал. Она получила свои деньги и свободу. У неё своя жизнь. У нас — своя.
Катя долго смотрела на него, пытаясь найти в его глазах ложь, сомнение. Но видела только усталую правду.
— Я готова, — наконец сказала она. — Но с одним условием. Никаких больше тайн между нами. Никаких решений за спиной. Мы всё делаем вместе. Или не делаем вовсе.
Он кивнул.
— Договорились. Никаких тайн.
Он поднялся, подошёл к ней, взял её лицо в ладони. Его прикосновение было бережным, почти нерешительным, будто он боялся сломать что-то хрупкое.
— Тогда, Оля… — он произнёс её старое имя, и оно прозвучало как клятва. — Начнём заново. Сейчас. Здесь.
И он поцеловал её. Не как тогда, на крыше, — страстно и по-юношески жадно. А медленно, глубоко, как человек, который нашёл после долгих скитаний свой дом и теперь не спешит его покидать. Поцелуй был вкусом вина, пыли и надежды. Горькой, выстраданной, но настоящей.
Когда они разъехались, она вернулась не в отель и не в ту квартиру. Он отвёз её в свою настоящую квартиру — не ту, что для показухи, а ту, где он жил на самом деле. Просторный, но почти пустой лофт с видом на стройку «ХБК». Минимализм, бетон, стекло. И только одна личная вещь — та самая книга Булгакова, купленная на аукционе, лежала на тумбочке у кровати.
Она стояла посреди этого чужого, мужского пространства, чувствуя себя одновременно захватчицей и… на своём месте.
— Добро пожаловать домой, — сказал он сзади, обнимая её за плечи.
Она закрыла глаза, прижалась спиной к его груди.
Да, цена перемирия была высока. Они заплатили за него частью своей невинности, частью совести. Но они купили себе шанс. Шанс на завтра. На это «настоящее», каким бы сложным оно ни было.
И пока за окном горели огни его строящейся империи, они стояли так, обнявшись, два одиноких острова, нашедших друг друга посреди шторма. Зная, что шторм ещё вернётся. Но теперь — они будут встречать его вместе.
БЕЛЫЙ ШУМ
Недели, последовавшие за перемирием, стали для Кати временем странной, почти неестественной нормальности. Она жила в лофте Гордеева. Днём работала в бутике, вечерами они ужинали вместе — иногда молча, уставшие, иногда обсуждая детали проекта. Ночью он спал, обхватив её так крепко, будто боялся, что её унесёт ветром, если он разожмёт руки. Они не говорили о любви. Это слово казалось слишком хрупким и избитым для того, что было между ними. Это было что-то глубже — признание, принятие, общая судьба.
Она начала по-настоящему узнавать его — не Степу, не Гордеева, а того человека, которым он стал. Узнала, что он просыпается в пять утра и первым делом проверяет биржевые сводки на планшете. Что он пьёт кофе без сахара, но с щепоткой соли. Что у него на левом плече старый шрам — не от драки, а от осколка стекла в той самой «несчастной» аварии. Он не рассказывал, как выжил. Она не спрашивала. Некоторые шрамы были ещё слишком свежи, чтобы к ним прикасаться.
Она познакомилась с Аркадием Семёновичем, его финансовым директором, — мудрым, молчаливым человеком, который смотрел на неё не как на любовницу босса, а как на союзника, и иногда даже спрашивал её мнение по маркетинговым вопросам.
Никита стал её негласным телохранителем и почти другом. Он ворчал, что она слишком много работает, и привозил ей пирожки из той самой «Алхимии», где теперь часто сидела Яна. Мир, казалось, встал на паузу.
Но Катя чувствовала под спокойной поверхностью постоянный, едва уловимый гул — белый шум опасности. Она ловила себя на том, что проверяет замки на дверях дважды. Что вздрагивает от неожиданного звонка. Что изучает лица прохожих у бутика. Остатки страха, как радиация после взрыва.
Однажды вечером, когда он задержался на объекте, она решила навести порядок в его бумагах на столе (он разрешил). Среди чертежей и контрактов она нашла неприметный блокнот в чёрной коже. Открыла.
Это не были деловые записи. Это был что-то вроде дневника. Отрывистые фразы, наброски, цифры. Имена. «Силин — сын, Швейцария, школа «Леман». «Полозов — сейф, копии, Л. под контролем». «Кравец — ликвидировать угрозу? Слишком заметно. Мониторить».
И одна запись, датированная парой дней назад, заставила её кровь похолодеть:
«О. Боится тишины. Видит угрозу в каждом углу. Моя вина. Как исправить? Не отпускать. Никогда».
Он всё видел. Чувствовал её паранойю, её невысказанный страх. И винил себя.
Она закрыла блокнот, положила его точно на то же место. Её трясло. Он носил этот груз её страха так же, как носил груз своей лжи. Молча.
Когда он вернулся, запылённый и усталый, она встретила его у двери. Не сказала ни слова, просто обняла, уткнувшись лицом в его холодную от ветра куртку.
— Что случилось? — спросил он, гладя её по волосам.
— Ничего. Соскучилась.
— Врёшь, — он мягко отстранил её, заглянул в глаза. — Ты что-то увидела.
Она покачала головой.
— Я просто поняла, что ты прав. Тишина — она пугает. Потому что в ней слишком громко слышно прошлое.
Он понял. Взял её за руку, подвёл к огромному окну.
— Смотри, — сказал он, указывая на огни стройки «ХБК». — Это не тишина. Это белый шум. Шум будущего. Машины, люди, жизнь. Он заглушает всё остальное. Нужно просто научиться его слушать.
Она прислушалась. Сквозь стекло доносился отдалённый гул техники, лязг металла, гудки. Хаотичный, непрерывный, живой звук.
— Мы строим не только торговый центр, — тихо сказал он. — Мы строим себе новый фон. Чтобы заменить им старый. Гул вместо выстрелов. Свет вместо тьмы. Это долго. Но возможно.
Он говорил не о бетоне и стекле. Он говорил об их сломанных душах.
В ту ночь она спала, прижавшись ухом к его груди, слушая ровный, сильный стук его сердца. Это был её белый шум. Её самый надёжный звук в этой новой, хрупкой реальности.
А утром её новый телефон (личный, не рабочий) завибрировал. Пришло сообщение с неизвестного номера. Всего одна строчка:
«Он не остановится. Сын вернётся. Готовьтесь. В.»
«В». Та самая женщина. Снова. Предупреждение.
Катя посмотрела на спящего Гордеева, на его расслабленное, почти беззащитное лицо. Потом на сообщение.
Она стёрла его. Не сейчас. Сейчас — их тишина. Их белый шум. Война могла подождать ещё один день.
Но она знала — передышка подходила к концу. И следующий раунд будет самым жестоким. Потому что в нём на кону будет уже не власть и не деньги. А их только что обретённый, такой хрупкий мир. И сын Силина, которого они сами всколыхнули, мог стать той миной, что взорвёт всё.
Продолжение следует…