Часть 1
Весной 1953 года отряд под командованием старшего лейтенанта Павла Лапшина отправляется в глухую якутскую тайгу на поиски пропавшей геологической экспедиции. Всё начинается с тревожного ощущения, что «что-то не так» — и быстро перерастает в кошмар, где исчезают люди, компасы сходят с ума, а деревня встречает мёртвой тишиной и пустыми глазами жителей. По мере продвижения вглубь леса реальность распадается: из радио доносятся чужие голоса, в ночи зовут по имени, а под церковью обнаруживается древнее подземелье, хранящее нечто, что лучше не будить. Это история о том, как человек сталкивается с тем, что не вписывается ни в логику, ни в приказы, ни в официальные отчёты — и остаётся один на один с безмолвным ужасом, который не исчезает даже после возвращения домой.
Что-то было не так с этим селением. Мы почувствовали это, как только наши сапоги коснулись вымершей земли на опушке. Восемь вооружённых бойцов, два следователя с радистом, я… Никто из нас не был новичком в таких операциях. Но когда мы увидели людей, застывших на крыльцах, когда в ночи раздался первый неестественный вой, а в лесу обнаружились высушенные тела, подвешенные к деревьям, даже самые стойкие из нас начали терять самообладание.
Весна 1953 года выдалась на редкость поздней и муторной. В воздухе висела какая-то неразрешённая тревога, будто сама тайга не желала просыпаться после долгой зимы.
Я, старший лейтенант Павел Лапшин, получил приказ в начале апреля возглавить отряд, отправляющийся в глубины Якутии. Исчезновение геологической экспедиции требовало немедленного расследования. Командование не скрывало раздражения. Вся эта история не вписывалась в привычные объяснения. А в архивных документах место назначения значилось просто — район вне картографирования.
В штабе нас собрали быстро, всего шестеро человек: я, командир; мой заместитель, лейтенант Волков; связист Симакин; два опытных бойца — Матвеев и Рыжов; и санитарка Вера Михайловна. Её присутствие объясняли возможными травмами в тайге. Но я ощущал: Веру включили в группу неспроста. Она мало говорила, только наблюдала за каждым из нас. Её серые глаза не выражали ни страха, ни любопытства.
Перед отправкой нам выдали оружие: карабины, наган, два ящика патронов, старые финки. А из снаряжения — компасы, карты, которые сразу показались мне подозрительно схематичными, и радиостанцию с «запасными батареями».
Начальник штаба, полковник с уставшим лицом и желтоватыми пальцами, долго перечислял инструкции:
— При малейших признаках сопротивления действовать жёстко. Местное население склонно к суевериям, возможно провокации. Геологи могли попасть в плен к сектантам или бандитам. Запрещаю самовольные действия. Докладывать по рации каждый вечер.
Вопросы про неучтённое поселение полковник проигнорировал. Только когда я спросил, есть ли сведения о нём в архивах, он уставился на меня, будто впервые увидел.
— Не задавайте лишних вопросов, товарищ Лапшин. Выполняйте приказ.
Дорога началась с муторного переезда на вездеходе. Гружёный железом и топливом, он шумел, вздрагивал на каждом ухабе, а за окнами медленно тянулись серые стволы лиственниц. Через день наш путь пересёкся с местными охотниками. Двое стариков в потрёпанных полушубках, лица заросшие, глаза настороженные. Они стояли молча, пока мы проверяли упряжки с оленями, будто что-то решая.
— Место нехорошее, — заговорил один вдруг, не глядя в глаза. — Люди туда не ходят.
— Какие люди? — переспросил Волков, подталкивая карабин к боку.
— Старики говорят, ночью там слышно, как зовут по имени. Только это не люди зовут.
Я почувствовал, как внутри сжимается холодная пружина. Что случилось с геологами? Не знаю. Но зверь там не охотится, птица не поёт. Снег не тает. Он перекрестился быстро и незаметно.
Мы обменялись взглядами. Вера Михайловна внимательно слушала, не перебивая, только крепче сжала вязаную сумку.
Путь становился тяжелее. Вездеход буксовал, приходилось пересаживаться на упряжки. Олени шли неохотно, всё время косились в сторону, куда нам предстояло двигаться. В лесу было слишком тихо. Ни привычного шума ветра, ни крика птиц. Только иногда ночью казалось, будто кто-то идёт по следу. Шаги, осторожные, с длинными паузами. Я просыпался в поту и прислушивался к радиостанции. Вместо привычного потрескивания — странные помехи, будто кто-то шепчет невнятные слова.
Вечерами я заносил в журнал:
«День третий. Двигаемся медленно, местность заболочена. Олени пугаются по ночам, бойцы нервничают, Симакин жалуется на головную боль. Вера Михайловна молчит. Волков говорит, что компас ведёт себя странно. Стрелка дрожит даже на ровном месте. Охотники остались в лагере, отказываются идти дальше».
Однажды ночью Рыжов тихо спросил:
— Товарищ старший лейтенант, а если мы не найдём никого?
— Найдём, — сказал я. — Мы не за этим сюда пришли, чтобы разворачиваться на полдороги.
Но сам себе я ответить не мог. Чем дальше мы углублялись в тайгу, тем сильнее ощущалось, что нас будто кто-то ждёт. Лес становился плотнее. Ветви нависали, словно пытались остановить. По утрам я замечал на коре деревьев странные зарубки. Не то старые знаки, не то случайные царапины, но почему-то от них веяло ледяным холодом.
В конце шестого дня мы остановились на привал. Впереди начинался участок, отмеченный на карте как «бесперспективный». Но ночью я проснулся от странного звука, будто кто-то ходил вокруг лагеря, цепляя ветки. Симакин сидел у костра, глаза его были полны страха.
— Там кто-то есть, товарищ Лапшин, — прошептал он. — Я слышал, как меня звали… голосом моего брата.
Я посмотрел на остальных. Все притихли, даже Волков не стал шутить. В ту ночь мне впервые пришло в голову: возможно, мы ищем не только исчезнувших геологов. Возможно, мы ищем то, что не хочет быть найденным.
Утром мы двинулись дальше, но ощущение чужого взгляда не покидало меня ни на минуту. Тайга словно медленно сжималась вокруг, и уже не я управлял маршрутом, а неведомая сила вела нас вперёд, всё глубже. Но это было только начало.
Когда солнце поднялось над тайгой, я почувствовал, что ночь оставила на мне липкий след. Мы шли молча, только слышался скрип упряжек и неровное дыхание Ольней. Компасы продолжали шалить. Стрелка крутилась, будто насмехаясь над нашими попытками держать курс. Вера Михайловна, устало ссутулившись, что-то шептала себе под нос. Я не разобрал слов, но они звучали не на русском.
— У санитарки нервы сдали, — отмахнулся Волков.
А у меня в голове настойчиво бился вопрос: «Что нас ждёт впереди?»
Деревня возникла внезапно, словно вынырнула из густого тумана между кривыми лиственницами. Дома низкие, угрюмые. Крыши покрыты пластами почерневшей коры. Над окнами тянулись странные резные узоры. Я не видел таких ни в одном северном поселке. На дверях и заборах вырезаны символы — изломанные линии и круги, кое-где набросанные жирной красной краской. От этих знаков веяло чем-то холодным и чуждым, будто они были вырезаны не для людей.
Я поднял руку, подал знак бойцам:
— Встать в цепь! Не стрелять без команды!
Голос мой дрожал. Я сам это слышал.
Мы осторожно двинулись по пустой улице. В воздухе пахло горелой травой и старым воском. Этот запах был густым, почти ощутимым на языке. Я заметил, что даже олени остановились, не желая идти дальше, и шарахались в сторону от домов.
Жители начали появляться у порогов. Мужчины, женщины, дети. Одеты бедно, лица землистого цвета. Но самое страшное — их лица. Ни одного выражения, ни удивления, ни страха, ни интереса. Только застывшие гримасы, словно кто-то однажды исказил их черты и так оставил. Кто-то смотрел сквозь нас, кто-то будто бы мимо. Глаза мутные, пустые.
Я подошёл к старухе в платке. Медленно, чтобы не напугать.
— Мы из Москвы. Где староста? Где ваши мужчины?
Она не ответила, даже не моргнула. Только чуть дрогнули губы, и по лицу пробежала судорога.
Волков шагнул вперёд, повысил голос:
— Всем оставаться на местах! Документы предъявить!
Тишина была почти физической, будто воздух сгустился. Никто не пошевелился. Мы пытались говорить ещё, но никто не отвечал.
Связист Симакин попытался обойти кругом, заглянул в окна. Внутри — полумрак, на стенах висят пучки сушёных трав, в углу горит красная свеча. Лица у людей неподвижны, но я чувствовал: за нами следят.
Матвеев, самый молодой из бойцов, прошептал:
— Товарищ старший лейтенант, мне тут нехорошо. Они будто не живые.
Я хотел его одернуть, но слов не нашёл.
Мы обошли несколько домов. Двери были не заперты, но я не решился входить. На одной из стен я увидел особенно крупный символ: круг, разделённый на четыре части, по краю — неровные зарубки, а в центре — вытянутое лицо без глаз. От него веяло такой сыростью и страхом, что я невольно отступил.
Рыжов, заметив мой взгляд, сказал:
— Это какие-то шаманские знаки. Моя бабка рассказывала про такие.
— Только не такие, — он понизил голос. — Эти будто для других.
Вечером мы устроили привал на окраине деревни. Волков пытался связаться по рации, но эфир был пуст. Только редкие помехи, будто кто-то шуршал бумагой у самого уха. Вера Михайловна разложила аптечку, предложила настой от простуды, но никто не взял.
— Надо дежурить по очереди, — объявил я. — Первым заступает Матвеев.
Я пытался записать в журнал всё, что видел, но перо дрожало в руке. В голове крутились лица жителей, эти вырезанные знаки и ощущение, что мы здесь чужие. Даже не чужие. Лишние.
Ночь опустилась быстро. Лес стал казаться сплошной стеной. Я долго не мог уснуть, прислушиваясь к каждому шороху. Иногда слышался скрип снега, будто кто-то медленно бродит между домами. Симакин, устроившись ближе к костру, тихо молился.
— Суеверие, — хмыкнул Волков. Но голос у него был неуверенным.
В какой-то момент я услышал странный звук. Пение, не похожее ни на человеческое, ни на звериное. Голос тянулся тонко, без слов, будто кто-то выводил одну и ту же ноту, в которую вплетались еле слышные слова на неизвестном языке.
Я поднялся, попытался разбудить Рыжова, но тот спал, уткнувшись лицом в рукав. Вдруг пение оборвалось. Всё стихло так резко, что заложило уши.
Я вышел из палатки. Матвеева на посту не было.
— Где Матвеев? — спросил я у Симакина, но тот только растерянно пожал плечами.
Мы бросились искать его по всему лагерю, проверили каждый дом. Никто из жителей не вышел, не заглянул, не спросил, что случилось. Только стояли у окон, лица по-прежнему искажены, глаза пусты.
Я окликал Матвеева, кричал, срывая голос, но в ответ — ни звука. Только где-то за деревней снова вспыхнуло то странное пение, теперь уже глухое, словно из-под земли.
Мы втроём с Волковым и Рыжовым обошли окрестности. Снег был нетронут, ни следа. Казалось, Матвеев просто растворился в воздухе.
Вернувшись, я сел у костра. Вера Михайловна молча наливала кипяток в кружку, но не смотрела мне в глаза.
— С ним что-то случилось, — сказал Симакин. — Я слышал, как его зовут по имени… голосом матери.
Я не знал, что ответить. В голове шумело, пальцы свело судорогой.
— Утром найдём, — сказал я, сам не веря своим словам.
До рассвета никто не спал. За окнами домов мерцали тусклые свечи, на стенах гуляли тени, иногда казалось, будто за ними кто-то прячется. Один раз я увидел, как старуха в платке выходит на улицу. В руках у неё что-то похожее на деревянную маску. Она встала у самого края деревни, подняла маску к лицу и долго смотрела в нашу сторону, не двигаясь.
К утру мы были на грани истерики. Волков настоял:
— Надо обыскать деревню ещё раз.
Я согласился, хотя чувствовал: здесь действуют совсем другие законы.
Дома оказались пусты, или скорее обитаемы иными, невидимыми обитателями. В одном из домов я заметил на стене детские рисунки: человечки с длинными руками, вокруг — кольца и зубчатые линии. Рядом лежала кукла из тряпья, у неё не было лица.
На околице деревни мы нашли кострище, вокруг которого стояли обугленные столбы, а на каждом прибита деревянная дощечка с вырезанным лицом. Кто-то недавно сжёг здесь травы. По воздуху тянуло горечью, под ногами хрустели обломки костей мелких животных.
Я чувствовал, как страх сжимает горло, не даёт вдохнуть.
— Этого не может быть! — выругался Волков сквозь зубы. — Люди не исчезают вот так, среди бела дня.
Но внутри я знал: случилось что-то, чему нет объяснения.
Мы вернулись в лагерь без Матвеева. Связь не работала, жители по-прежнему молчали. Только странные символы на домах, запах горелого и воска и пустые взгляды, будто застывшие в вечном ожидании.
На душе было тяжело, будто весь этот посёлок давил на нас своим безмолвием. Я записал в журнал:
«День первый в деревне. Исчез Матвеев. Пение слышали все. Связи нет. Жители не идут на контакт. Символы на домах тревожат. Никто не спит. Я не знаю, что делать дальше. Но был уверен: эта ночь — только начало».
Я проснулся ещё до рассвета. Не от звуков, а от глухого, довлеющего чувства тревоги. В лагере все были на взводе. Матвеев не вернулся, ночь тянулась, как густой дым, и даже костёр не прогонял холод.
— Не нравится мне тут, Павел, — нарушил молчание Волков. — Словно мы в ловушке.
Симакин возился с рацией, тщетно пытаясь поймать хоть один сигнал. Вера Михайловна перебирала бинты, но больше смотрела на окна деревенских домов, где за занавесками по-прежнему мелькали неподвижные тени.
— Утром разделимся, — сказал я. — Один пойдёт к старосте, другие — по следу. Надо найти Матвеева, ждать больше нельзя.
Но даже когда солнце, будто сквозь мутное стекло, поднялось над деревней, страх не рассеялся.
Мы с Волковым и Рыжовым отправились на поиски. Симакин остался с Верой Михайловной у лагеря — держать связь и наблюдать за жителями.
Первым делом мы направились к церкви, что стояла на пригорке у самого края деревни. Здание было старым, почерневшим от времени и дыма, крест на куполе давно скособочился. К церкви вела тропинка, заросшая бурьяном, а вокруг валялись обломки каких-то деревянных конструкций, покрытых теми же символами, что и дома.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Двери оказались забиты крепко, досками изнутри. Даже щели не было, только еле слышный запах гари и воска.
— Слушай, — шепнул Волков, — чуешь? Пахнет, как будто тут что-то жгли.
Я приложил ухо к двери. Внутри царила тишина, но иногда будто бы слышался шорох, похожий на дыхание.
— Обойдём вокруг, — предложил Рыжов.
За церковью, в тени, мы заметили следы. Глубокие борозды в грязи, словно кто-то или что-то тащили по земле. Следы уходили в лес.
— Может, Матвеев? — спросил Волков, но сам выглядел так, будто не верил в это.
Я ничего не ответил. Мы двинулись по следу.
Лес встретил нас глухой тишиной. Ни птиц, ни ветра, только приглушённый стук сердца в груди и хруст снега под ногами. Чем дальше мы шли, тем сильнее становилось ощущение чужого присутствия. Деревья стояли слишком близко друг к другу. Их ветви тянулись навстречу, будто пытались остановить нас.
Я заметил на стволах свежие зарубки: круги, кресты, странные символы, похожие на те, что были на домах.
Вскоре мы вышли на поляну, где стояли тотемы. Они были сложены из человеческих костей.
— Это… — Рыжов сглотнул. — Человеческие.
Я подошёл ближе, хотел рассмотреть, но в этот момент порыв ветра качнул один из тотемов, и маска повернулась ко мне. Я вздрогнул. Показалось, что она улыбается.
— Здесь не место живым, — тихо сказал Волков. — Уходим отсюда.
Мы поспешили назад, но увидели ещё кое-что. В грязи рядом с тотемами были волочащиеся следы, словно кого-то тащили в сторону оврага.
Я не помню, как принял решение, но мы с Волковым и Рыжовым двинулись дальше по этим следам, даже не пытаясь обсуждать — просто знали, что должны идти.
Овраг оказался глубоким. На его дне — чёрная, промёрзшая земля. Там мы нашли обрывки солдатской шинели и пятно крови. Больше ничего. Ни тела, ни следов Матвеева.
— Его утащили, — прошептал Рыжов, — как зверя.
Я сжал зубы, чтобы не выругаться. Всё вокруг казалось нереальным, будто мы попали в чужой сон.
Вернувшись в деревню, мы застали Симакина у костра. Он был бел, как мел.
— Связь? — начал я.
— Что-то не так… — Онж запнулся. — Шипение в голосе. Как будто наши, но не наши. Я слышал свой голос, только говорил не я…
Я забрал у него наушники. В эфире действительно было что-то неестественное: скрежет, тихий смех, отдалённые слова. Будто кто-то копировал нашу речь, но чуть искажённо, с неправильным ударением.
Вера Михайловна подошла ближе, прислушалась и вдруг спросила:
— Вы слышите, как зовут по именам?
Я кивнул. Мне показалось, что среди всех этих звуков проскользнуло моё имя. Тихо, еле слышно. Но не могло же это быть случайностью.
— Это не может быть эхо, — сказал Волков. — Так не бывает.
Я попытался вызвать базу, передать хотя бы координаты, но в ответ слышал только свой голос, склеенный из обрывков слов, и чей-то смех — далёкий, женский.
Вечером мы снова пошли к церкви, решили попробовать вскрыть дверь. Волков с силой стучал по доскам прикладом. Я поддел щель ножом, но доски не поддавались, будто их держала не сила, а что-то другое, невидимое.
— Слышишь? — вдруг сказал Рыжов.
Из-под пола церкви доносился еле уловимый стук, словно кто-то царапал доски изнутри. Я приложил ладонь к земле и ощутил дрожь, похожую на биение сердца.
— Там кто-то есть? — сказал я. — Или что-то.
Вернувшись к лагерю, мы обсудили, что делать дальше. Волков был мрачен.
— Завтра утром попробуем обойти церковь с другой стороны. Надо выяснить, что там.
Симакин, не выпуская из рук рацию, повторял:
— Они зовут. Они знают наши имена.
В ту ночь я не сомкнул глаз. Мне снились тотемы, голоса в эфире, церковь с забитыми окнами. Я чувствовал: за нами следят. И не только люди. За деревней, в лесу, что-то шевелилось, что-то ждало.
Я записал в журнал:
«Исчезновение Матвеева связано с церковью. Тотемы из костей. Следы. Радиоэфир наполнен чужими голосами. Страх в отряде растёт. Уходить поздно. Связь потеряна. Я не знаю, что мы найдём за дверями этой церкви. Но был уверен: самое страшное впереди».
Ночь прошла тяжело, я почти не сомкнул глаз. В голове гудело от усталости и тревоги, а в палатке казалось душно, хоть воздух был ледяной.
С рассветом мы с Волковым и Рыжовым снова отправились к церкви. Деревня выглядела так же безжизненно. Никто не выходил на улицу, лишь за мутными стёклами мелькали неподвижные лица. Лес стоял плотной стеной, и казалось, тьма не ушла до конца, а только спряталась в тени изб.
Мы обошли церковь с другой стороны. Вновь попытались вскрыть доски, но дерево было крепким, старым и пахло гарью. Я заметил на стене икону, прибитую к двери ржавым гвоздём. Лик был едва различим, копоть и воск покрывали его толстым слоем.
Я собрался отковырнуть икону ножом, когда вдруг заметил: от неё поднимается тонкая струйка дыма. Я остановился, не веря глазам.
— Волков, глянь! — позвал я тихо.
Он подошёл, только собрался пошутить, но осёкся. Лик на иконе начал медленно темнеть, будто изнутри его прожигал невидимый огонь. Дым стал гуще, и вдруг, без всякого звука, икона вспыхнула, загорелась ровным жёлтым пламенем.
Я отшатнулся, Волков выругался, а Рыжов перекрестился впервые за всё время.
Пламя погасло так же внезапно, как появилось. От иконы осталась только обугленная доска, а на дверях — странный след, похожий на отпечаток детской ладони. Мне стало не по себе. Тут действовали силы, о которых мы не знали.
Вернувшись в лагерь, я увидел Симакина, который сидел, вцепившись в рацию. Глаза его были расширены.
— Опять слышал… — начал он, но запнулся. — Сегодня… как будто кто-то шептал мне прямо в ухо. Сначала голосом матери, потом… не знаю кем.
Вера Михайловна перебирала бинты, но руки её дрожали. Она тоже выглядела измученной, на щеках легла серая тень.
В обед Волков решил обойти деревню, посмотреть — все ли жители на месте. Мы шли вдоль домов, стучали в двери, но почти никто не открывал. Там, где открывали, внутри стояли те же молчаливые люди, смотрели на нас с застывшими лицами.
Один старик, кажется, пытался что-то сказать, но только хрипел, задыхаясь.
— С ними что-то случилось, — сказал Рыжов. — Они будто мёртвые внутри.
Я кивнул, хотя не хотел верить его словам.
В одном из домов, где вчера мы видели женщину с ребёнком, теперь было пусто. На полу валялась тряпичная кукла, у которой выдраны глаза. Дверь нараспашку, в воздухе пахло гарью и кислым потом.
Мы обошли ещё пару домов. В одном нашли только брошенные вещи, в другом на столе лежала засохшая рыба и чёрный хлеб, но людей не было.
— Исчезли, — тихо сказал Волков.
Вернувшись к лагерю, мы заметили, что жители теперь почти не выходят на улицу. Лишь иногда мелькали их тени в окнах, и каждый раз я чувствовал, как по спине ползёт холод.
Вечером случилось ещё одно. Рыжов отправился за водой к ручью и не вернулся вовремя. Я пошёл за ним, подозревая неладное. Нашёл его на коленях у воды. Он глядел в ручей, будто в пустоту, и не реагировал на мои крики.
Когда я подошёл ближе, он обернулся. Глаза его были стеклянные, губы синие.
— Они идут, — прошептал он. — Они уже рядом.
Я повёл его в лагерь, он шёл покорно, не сопротивлялся. Вера Михайловна дала ему валерьянки, но Рыжов всё время повторял:
— Тени… в окнах. Они смотрят.
С наступлением темноты воздух стал густым, почти вязким. Мы сидели у костра, пытаясь согреться, но страх был сильнее холода.
Симакин вдруг вскочил:
— Я больше не могу! Вы слышите? Они зовут меня! Зовут по имени!
Он бросился к рации и врубил её на полную громкость. Из динамика вырвался вой, будто кто-то тянул одну ноту. А под ней слышались слова — неразборчивые, похожие на человеческие, но чужие.
Я отдернул его, выключил рацию. Все молчали. Даже Волков больше не пытался держаться бодро.
В ту ночь никто не спал. Я дежурил у костра. Вера Михайловна сидела рядом, перебирала чётки.
Вдруг мы услышали шорох у палаток. Я схватил карабин, окликнул:
— Кто идёт?
В ответ — тишина. Потом — шлёпанье по снегу, будто босые ноги. Я поднял фонарь, осветил ближайшие кусты. Там никого не было.
Вдруг Симакин закричал из палатки:
— Здесь кто-то был! Я видел тень!
Я бросился к нему. На полу лежали окровавленные тряпки, а у самого входа — глубокие следы, похожие на когти. Кровь была свежей, густой. На стенке палатки кто-то выцарапал символ — круг, рассечённый пополам.
Волков схватил фонарь, мы обошли лагерь, но ничего не нашли. Только вдалеке, у деревни, мелькнула тень. Высокая, не по-человечески длинная.
Я почувствовал, как внутри всё сжимается, захотелось бежать.
Когда рассвело, стало ясно: ещё несколько жителей исчезли. В домах, где они жили, теперь царил холод и пустота. На кроватях лежали комки одежды, на столах — засохший хлеб, а на стенах — свежие, ещё влажные символы.
Я зашёл в дом, где жила старуха в платке, которую мы видели в первую ночь. Там был только запах воска и тления. На полу лежала деревянная маска, вся в крови.
Днём мы пытались выяснить, куда делись люди. Жители, что остались, не отвечали на вопросы, только смотрели сквозь нас. Одна женщина, увидев меня, вдруг громко завыла, зажала уши ладонями и бросилась к двери, будто спасаясь от пожара.
Я вышел на улицу, глотая холодный воздух. Волков догнал меня.
— Это место проклятое, — сказал он. — Надо уходить, пока не поздно.
Я хотел возразить, но слова застряли в горле. Мы были в ловушке. Компасы по-прежнему показывали чёрт знает что, а лес казался непроходимым.
Вечером случилось самое страшное. Рыжов, который с утра почти не разговаривал, вдруг застонал, схватился за грудь и повалился на землю.
Мы бросились к нему. Вера Михайловна пыталась привести его в чувство, но он только хрипел, хватая воздух ртом.
— Сердце? — выдохнул он. — Они ждут меня…
Он умер на наших руках, не приходя в сознание. Лицо его исказилось, будто в последнюю секунду он увидел что-то невыносимое.
Я сидел над телом Рыжова, не в силах поверить. Вера Михайловна плакала. Симакин молился сквозь зубы. Волков молча копал могилу на краю деревни.
Мы похоронили Рыжова под лиственницей, не зная даже, как теперь вести себя с этим местом.
Ночью снова пришла тень. Я увидел её краем глаза. Она скользнула по стене дома, остановилась у окна, а потом исчезла.
Симакин опять слышал голоса. Наутро мы нашли у костра свежие окровавленные тряпки и следы, которые были слишком большими и неровными для человека. Когтистые отпечатки вели к церкви.
Продолжение следует...