Я загадала встретить того, кто меня выберет. Через час на моём коврике дрожал мокрый пёс, а в домофон уже орала женщина: «Откройте! Вы украли наше счастье!»
***
В полночь я не чокалась ни с кем — кроме собственного отражения в тёмном окне.
«Ну что, Тамара Сергеевна, — сказала я себе. — Пятьдесят девять. Стыдно мечтать, да?»
Телевизор бубнил поздравления, а я слушала не его — тишину квартиры. Ту самую тишину, которая после смерти мужа стала не паузой, а режимом по умолчанию.
На столе стояла тарелка оливье, маленькая, будто я играю во “взрослую жизнь” в миниатюре. Мандарины пахли честно — как в детстве, когда ещё было “мы”.
Я подняла бокал с шампанским — на два глотка.
«Давай без истерик, — сказала я себе. — Один раз в год можно».
Часы пробили двенадцать, и я загадала. Не деньги. Не здоровье. Даже не “пусть всё будет хорошо” — это слишком расплывчато, Вселенная любит выкручиваться.
Я загадала конкретно:
«Пусть меня кто-нибудь выберет. По-настоящему. Без одолжений».
Сказала про себя, а потом — как будто подпись поставила — вслух добавила:
«И пусть я тоже выберу. Не из страха».
И тут, как назло, во дворе шарахнуло так, что у меня задрожали стёкла.
Салюты я ненавидела. Не из принципа — из нервов. После больничных ночей любой резкий звук казался сигналом беды.
Я стояла у окна и бурчала:
«Ну давайте, взрывайте. Главное — живые».
И вдруг снизу, из подъезда, донёсся другой звук. Не хлопок. Не смех. А короткое, жалкое, надрывное:
«Ау-у…»
Я замерла.
«Показалось», — решила я.
И снова:
«Ау… ау…»
Не ребёнок. Не кошка. Что-то крупнее. И ближе.
Я накинула пуховик прямо на домашнюю кофту, сунула ноги в сапоги, шарф завязала кое-как — так завязывают, когда не гулять, а проверять, не случилась ли беда.
На лестничной площадке пахло пиротехникой, мандаринами и чужими котлетами. Внизу кто-то ржал, кто-то ругался. Новый год в нашем доме всегда был как общая кухня: громко и без спроса.
Я спустилась на этаж ниже — и услышала снова. Уже почти рядом.
У лифта, прижавшись к стене, сидел пёс. Молодой, крупноватый, короткошёрстный, тёмно-рыжий. На шее — ошейник, без адресника. Глаза — как у того, кто потерялся не в подъезде, а в жизни.
Он посмотрел на меня и тихо всхлипнул.
Я присела, вытянула ладонь.
«Эй… ты чей?»
Пёс дёрнулся, будто хотел броситься ко мне, но тут же отпрянул. Весь дрожал.
«Не бойся. Я не из тех, кто бьёт. Я…» — я запнулась и неожиданно честно закончила: «Я просто одна».
И в этот момент сверху распахнулась дверь, и голос Веры Петровны — нашей главной подъездной сирены — срезал тишину, как нож.
«Тамарка! Ты чего тут на корточках?! У тебя что, припадок?»
Я выпрямилась, раздражение вспыхнуло мгновенно.
«Вера Петровна, вы не можете просто… не орать? Тут собака!»
«Собака?!» — она подлетела ближе, сузила глаза. — «Чья?»
«Не знаю. Нашла».
«А-а-а… нашла она!» — Вера Петровна щёлкнула языком. — «Слушай, я тебе по-соседски говорю: не тащи в квартиру. Потом блох не выведешь!»
Пёс при слове “блох” вздрогнул, будто понял, что его сейчас объявят заразой.
Я наклонилась снова.
«Пойдёшь?»
Пёс сделал полшага — и тут внизу бабахнуло очередное. Он взвизгнул, рванулся и… уткнулся мне мордой в колено.
Вот так. Выбрал.
«Ну всё», — сказала я строго, хотя сама уже расплывалась внутри. — «Всё. Пошли ко мне. Не драматизируй».
«Тамара! — зашипела Вера Петровна. — Ты с ума сошла!»
Я подняла пса за грудь — он оказался легче, чем выглядел, подросток ещё. Он не сопротивлялся. Он цеплялся.
«Вера Петровна, — сказала я, — я тридцать лет бухгалтерией занималась. Я умею таскать чужие проблемы домой. Не переживайте».
«Так ты ещё и язвишь!» — она всплеснула руками. — «Я завтра участковому скажу!»
«Скажите. Пусть тоже Новый год отметит».
Дома я первым делом закрыла дверь. Не на щеколду — на чувство, что теперь мы вдвоём против всего подъезда.
Пёс стоял в коридоре и не двигался, как будто ждал, когда его выгонят.
«Так, — сказала я, снимая сапоги. — Правила простые. Не гадишь — живёшь. Грызёшь обувь — живёшь, но под моё ворчание».
Он наклонил голову, будто всерьёз слушал.
Я достала старую миску — та ещё со времён, когда муж пытался завести кота, а потом передумал. Налила воды.
Пёс пил аккуратно. И я почему-то сразу разозлилась на того, кто его потерял.
«Как можно в Новый год…» — пробормотала я. — «Что за люди…»
Потом открыла холодильник. Там лежала отварная индейка — я себе на салат готовила. И вдруг поняла, что салат подождёт.
Я нарезала мясо мелко, поставила рядом.
«Ешь. Без стыда».
Он ел так, будто извинялся за каждый кусок.
Я села на табурет и смотрела. И внутри меня что-то, давно застывшее, оттаивало — медленно, но упрямо.
«Тебя как зовут?» — спросила я.
Пёс молчал.
«Ладно. Пока будешь…» — я подняла глаза на ёлку. На ней висел красный шар с трещиной — я его не выбросила, потому что “память”.
«…будешь Рэм. Как ремень. Потому что ты сейчас меня к жизни пристегнул, понял?»
Он подошёл и ткнулся носом мне в ладонь.
Я сглотнула.
«Не смотри так. Я не железная».
Ночью он лёг у кровати. Не на ковёр — на голый пол, как будто не имел права на мягкое.
Я подняла одеяло крайком.
«Иди сюда. Я не из гордых. Я из уставших».
Он тихо запрыгнул и свернулся клубком у моих ног.
И я впервые за три года уснула не в одиночестве, а в тепле.
***
Утром я проснулась от того, что мне кто-то осторожно дышал в ладонь.
Открыла глаза — Рэм сидел рядом и смотрел так, будто я его единственная опора в этом мире.
«Доброе утро», — сказала я и тут же усмехнулась. — «С кем я разговариваю, Господи…»
Из кухни донёсся звон. Я не сразу поняла — у меня телефон. Сообщения в домовом чате.
Я взяла мобильный, прищурилась.
Вера Петровна уже отметилась:
«Соседи! В подъезде ночью была собака! Кто-то видел? Тамара Сергеевна что-то там шастала!»
Я аж села.
«Вот же…» — вырвалось у меня.
Рэм встрепенулся, будто слово “шастала” касалось его лично.
«Спокойно, — сказала я ему. — Сейчас мы выйдем, посмотрим. Может, хозяева ищут».
Сказала — и сама себе не поверила. Потому что внутри уже ползло неприятное, липкое: “А если не отдавать?”
Я сварила гречку, добавила кусочки индейки. Пёс ел и то и другое, как приличный.
«Слушай, Рэм… — начала я, потом остановилась. — Нет. Не Рэм. Если у тебя хозяин есть — ты не мой, и точка».
Он, конечно, ничего не понял, но хвостом махнул. Мол, говори что хочешь, я всё равно рядом.
Мы вышли во двор. Мороз был мягкий, январский, без злобы. Снег скрипел, как будто комментировал каждый шаг: “Ж-ж-ж… вот и пошли… ж-ж-ж…”
У подъезда стояли два подростка с петардами.
Один ухмыльнулся:
«О, собака! Классная».
Я сразу напряглась.
«Не трогай», — сказала я резко.
«Да я чего?» — он поднял руки. — «Просто… красивая. Тётенька, а это ваша?»
Вот тут я зависла.
Сказать “моя” — легко. А потом? Потом объявится хозяин, и я буду не спасительницей, а воровкой.
«Пока у меня», — отрезала я. — «Он потерялся».
Мы дошли до доски объявлений. И я прямо почувствовала, как сейчас будет удар.
Так и было.
Лист А4, на скотч, неровным детским почерком:
«ПРОПАЛ ПЁС! Рыжий, ошейник чёрный, откликается на Кузю. Очень добрый. Я виноват, что не удержал. Пожалуйста, верните. Мама плачет. Я тоже. Телефон…»
Я стояла и не могла дышать.
Рэм, то есть Кузя, радостно прыгал рядом и ловил снег ртом.
«Ты ещё и Кузя…» — прошептала я.
Я представила ребёнка. Представила “мама плачет”. И меня будто по лбу ударило: чужое горе — не меньше моего, даже если моё кажется “заслуженным” жизнью.
Рука сама потянулась сорвать листок.
Я сорвала.
И тут же испугалась собственного движения, как преступления.
«Что я делаю?» — вслух сказала я.
Сзади раздалось:
«Ну конечно!»
Я обернулась — Вера Петровна. В пуховике по верх халата, в шапке, как на дежурстве по морали.
«Срывает она! — возмущённо зашептала она, хотя шёпот у неё был громче телевизора. — Я так и знала. Тамара, ты совсем?»
Я стиснула зубы.
«Не ваше дело».
«Моё! — она ткнула пальцем в листок. — Ребёнок плачет! А ты… ты решила старость разбавить собачкой?»
Вот это было подло. Потому что попало точно.
Я почувствовала, как у меня в горле поднимается ком.
«Вера Петровна, — сказала я тихо, — вы сейчас уйдёте. Потому что если не уйдёте, я вам такое скажу… ».
Она остолбенела.
«Ой, какие мы дерзкие!»
«Не дерзкие. Уставшие».
Я развернулась и пошла домой, скомкав листок в карман. Пёс бежал рядом, доверчиво прижимаясь боком к моей ноге.
Дома я положила объявление на стол, разгладила.
Села.
Посидела.
Потом встала, сделала чай — потому что руки должны быть заняты, иначе начнут творить глупости.
«Так, Тамара, — сказала я себе. — Давай по-честному. Ты хочешь оставить?»
И вдруг из меня вырвалось злое, некрасивое:
«Хочу!»
Пёс поднял голову, как будто это было признание ему в любви.
Я усмехнулась сквозь слёзы.
«Но нельзя».
Я набрала номер. Пальцы дрожали так, что я дважды ошиблась.
Гудки.
Ответил подростковый голос, тонкий, натянутый:
«Алло?..»
Я сглотнула.
«Привет, — сказала я мягко. — Это… по поводу собаки. Кажется, он у меня».
Тишина — и потом резкий вдох, как после нырка.
«Правда?! Он живой?!»
«Живой», — сказала я. — «Испугался салютов. У меня отогрелся».
В трубке что-то загрохотало, и голос закричал куда-то в сторону:
«Ма! Ма-а! Нашёлся! Я говорил, он найдётся!»
Я закрыла глаза. Сердце болело так, будто у меня снова что-то отнимают.
Трубку взял взрослый. Мужской голос — хрипловатый, уставший, но собранный.
«Здравствуйте. Это вы нашли нашего пса?»
«Да», — сказала я и почувствовала, что краснею, как девчонка. От чего — сама не поняла. От голоса? От того, что меня сейчас будут благодарить, а мне хочется, чтобы не забирали?
«Спасибо вам… — выдохнул он. — Вы не представляете, что тут было. Сын себя грызёт, жена… в общем. Мы можем прямо сейчас подъехать?»
Слово “жена” почему-то кольнуло.
«Можете», — сказала я. — «Записывайте адрес».
Пауза.
«Как вас зовут?»
«Тамара Сергеевна».
«Тамара Сергеевна… Я Артём. Мы сейчас будем. Пожалуйста, не закрывайте домофон, у нас руки заняты».
«Хорошо».
Я положила телефон и посмотрела на пса.
«Ну что, Кузя…» — сказала я. — «Сейчас придут твои люди. И я должна быть взрослой. Понял?»
Кузя радостно завилял хвостом, как будто слово “люди” означало “праздник”.
А мне вдруг захотелось — по-детски, некрасиво — спрятаться с ним под одеяло и никого не пускать.
В дверь позвонили через двадцать минут.
Кузя сорвался с места, забарабанил лапами по ламинату.
Я открыла.
На пороге стоял мальчишка лет тринадцати — худой, красноносый, с мокрыми ресницами.
Он увидел пса и заорал так, будто это не собака, а спасение мира:
«КУ-У-УЗЯ!»
Кузя взвизгнул и кинулся к нему, прыгнул, лизнул в подбородок.
Мальчик сел на корточки и обнял его так крепко, что я аж отвернулась — слишком много чувства на квадратный метр.
Сзади вошёл мужчина. Высокий, в тёмной куртке, с усталым лицом и взглядом, который не бегает, а держит.
Он снял шапку и сказал тихо, будто боялся вспугнуть благодарность:
«Я Артём. А это Глеб».
Я кивнула.
«Проходите. Он… он хороший».
«Он дурак, — всхлипнул мальчик, гладя собаку. — Но мой».
«Ты не дурак», — сказала я Кузе, и Артём посмотрел на меня так, будто заметил меня впервые, а не как “женщину, у которой была собака”.
«Тамара Сергеевна… — начал он. — Я не знаю, как вам…»
И тут из подъезда, как по заказу, раздался женский голос — громкий, злой, знакомый по всем сериалам про разводы:
«АРТЁМ! Ты где опять застрял?!»
Артём дёрнулся, будто его ударили током.
Глеб резко сжал губы.
Я поняла: сейчас будет не благодарность. Сейчас будет сцена.
И самое неприятное — сцена, похоже, будет у меня в прихожей.
***
Дверь распахнулась так, что ударилась ручкой о стену, выбив кусок штукатурки. Я даже ойкнуть не успела.
В прихожую вплыла не женщина — стихия. Шуба нараспашку, сапоги на шпильке (как она на них по льду шла?), лицо красивое, но перекошенное такой злобой, что хоть святых выноси.
— Ага! — выплюнула она, даже не поздоровавшись. — Вот, значит, где притон!
Я опешила.
— Простите? — только и смогла выдавить.
Она не слушала. Она увидела Глеба, который вжимал голову в плечи, и Артёма, который вдруг стал похож на побитого школьника.
— Я так и знала! — она ткнула в меня пальцем с длиннющим маникюром. — Артём, ты идиот? Ты не видишь? Это же схема!
Артём шагнул к ней, пытаясь перегородить дорогу:
— Жанна, успокойся. Женщина нашла Кузю, она нас спасла…
— Спасла?! — взвизгнула она так, что у меня в ушах зазвенело. — Ты посмотри на неё! Типичная одинокая пенсионерка, которой на хлеб не хватает! Она его украла! Специально приманила, чтобы потом с нас деньги трясти за «возвращение»!
У меня внутри будто кипяток разлился.
Я выпрямилась. Тридцать лет в бухгалтерии научили меня одному: когда на тебя орут, говори тихо. Это бесит сильнее.
— Послушайте, дамочка, — сказала я ледяным тоном. — Во-первых, закройте дверь, дует. Во-вторых, я денег не просила. А в-третьих…
— Да знаю я таких! — перебила она, прорываясь к собаке. — Глеб, отойди от псины! Она, может, блохастая теперь!
Кузя, услышав её голос, не завилял хвостом. Он спрятался за ноги мальчика и тихо зарычал. Собаки людей видят насквозь, это мы, дураки, верим словам.
— Жанна, хватит! — рявкнул Артём. В его голосе прорезалось железо, но какое-то ржавое, уставшее. — Мы забираем собаку и уходим. Скажи «спасибо» и пошли.
Она развернулась к нему, и я увидела в её глазах не просто истерику, а холодный расчёт. Ей нужен был не скандал. Ей нужен был повод.
— Спасибо? — она рассмеялась, и смех был страшный. — Я сейчас полицию вызову. Это кража имущества! Породистый пёс, между прочим, денег стоит. А ты, Артём, прохлопал собаку, как прохлопал семью. Я в суде это скажу. Опека узнает, что ты за псом следить не можешь, не то что за сыном!
Глеб вдруг заплакал. Не громко, а так, как плачут дети, которые привыкли, что их слёзы ничего не меняют. Беззвучно, только плечи тряслись.
Он обнимал Кузю и шептал:
— Мама, не надо… Мамочка, пожалуйста… Он сам убежал…
Меня прорвало.
Я шагнула вперёд, отодвинув Артёма плечом.
— Вон, — сказала я.
Жанна осеклась.
— Что?
— Вон из моей квартиры, — повторила я, чувствуя, как дрожат руки, но голос звучит твёрдо. — Обе. И вы, и ваше хамство. Забирайте собаку, забирайте ребёнка, пока вы его психически не инвалидизировали окончательно, и катитесь.
— Да ты как смеешь… — начала она.
— Смею. Это моя территория. Ещё слово — и полицию вызову я. За хулиганство и проникновение. У меня соседка — свидетель, она всё слышит.
Я кивнула на дверь, за которой, я была уверена, ухом к косяку прилипла Вера Петровна.
Жанна смерила меня взглядом, в котором читалось: «Я тебя запомнила». Потом резко дёрнула Глеба за рукав куртки:
— Пошли! И шавку свою бери.
Глеб споткнулся, чуть не упал, но поводок из рук не выпустил. Он посмотрел на меня мокрыми глазами и одними губами сказал: «Спасибо».
Артём задержался.
Он стоял в дверях, бледный, с ходящими на скулах желваками.
— Простите, — хрипло сказал он. — Тамара Сергеевна… Бога ради, простите. Это… это развод. Она…
— Идите, — оборвала я его. Мне было физически больно на него смотреть. На мужика, которого унижают при сыне. — Просто идите.
Он кивнул и вышел.
Дверь захлопнулась.
Я осталась одна в тишине, которая теперь казалась не спокойной, а оглушительной. На полу остались мокрые следы от их обуви. Грязь.
«Вот тебе и желание, Тома, — сказала я вслух. — Хотела страстей? Получи».
Я сползла по стене прямо в прихожей и закрыла лицо руками. Плакать не хотелось. Хотелось вымыться.
***
Два часа я драила пол.
Сначала просто тряпкой. Потом с хлоркой. Мне казалось, что запах этой женщины — приторные духи вперемешку со злобой — въелся в ламинат.
Кузина миска стояла в углу пустая. Я порывалась её убрать, но рука не поднималась.
«Дура старая, — ругала я себя, выжимая тряпку. — Привязалась за сутки. Как девчонка».
Но дело было не в собаке. Дело было в том взгляде, которым на меня посмотрел Артём перед уходом. В этом взгляде было столько стыда и боли, что мне самой становилось стыдно, будто я подсмотрела за кем-то в душе.
Вечер опустился на город тяжёлый, синий. Салюты снова начали бабахать, но теперь они меня не пугали, а раздражали.
Я заварила чай. Крепкий, с чабрецом. Достала коньяк — тот самый, что стоял «на случай гостей», но гости ко мне ходили редко, а те, что ходили, пили чай.
Плеснула в кружку щедро.
«За нервную систему», — чокнулась с воздухом.
Звонок в дверь прорезал тишину так резко, что я расплескала чай на скатерть.
Сердце ухнуло.
«Неужели вернулась? Полицию привела?»
Я пошла открывать, на ходу придумывая, где у меня лежит паспорт и документы на квартиру.
Глянула в глазок.
Там стоял Артём. Один.
Без шапки, волосы растрёпаны, в руках какой-то пакет. Он стоял, опустив голову, и, кажется, собирался уйти, если не откроют через секунду.
Я открыла.
Он поднял глаза. Вид у него был такой, будто он эти два часа не домой ехал, а вагоны разгружал.
— Я… — начал он и запнулся. — Я поводок забыл.
Это была такая глупая, очевидная ложь, что мне стало смешно.
— Артём, — сказала я, опираясь о косяк. — У вас собака на поводке ушла.
Он покраснел. Пятнами пошёл. Взрослый мужик, лет сорока пяти, а краснеет, как пионер.
— Да. Знаю. Я просто… — он выдохнул облако пара. — Я не мог так оставить. То, что она устроила… Мне стыдно. Я хотел по-человечески.
Он протянул пакет. Там звякнуло.
— Это торт. И… коньяк. Хороший. Не подумайте чего, просто… ну, стресс снять.
Я посмотрела на него. На его замёрзшие руки без перчаток. На то, как он переминается с ноги на ногу.
И поняла: если я сейчас закрою дверь, я буду полной дурой.
— Заходите, — сказала я. — Коньяк у меня свой открыт, но торт не помешает.
Он разувался долго, аккуратно ставя ботинки. Я заметила, что носки у него разные: один чёрный, другой тёмно-синий. Видимо, собирался в спешке, когда убегал от своего семейного ада.
На кухне он сел на тот же табурет, где вчера я сидела перед Кузей.
Я налила чай. Плеснула ему коньяка.
— Глеб как? — спросила я.
Артём сжал кружку обеими руками, греясь.
— Глеб… Глеб сейчас у бабушки, у моей мамы. Жанна уехала. Она… — он помолчал. — Мы разводимся полгода. Делим всё. Квартиру, машину, дачу. Но самое страшное — она делит сына.
Он сделал глоток, большой, обжигающий.
— Кузю я подарил Глебу на день рождения месяц назад. Психолог посоветовал. Чтобы у парня был друг, который не предаст, пока родители друг друга грызут. А Жанна… она ненавидит собак. Вчера она «случайно» открыла дверь, когда салюты бабахали.
Я ахнула.
— Специально?
— Доказать не могу, — он горько усмехнулся. — Но она сказала: «Вот видишь, ты даже собаку удержать не можешь, какой тебе сын?» Она хочет лишить меня родительских прав. Или ограничить встречи до минимума. И Кузя был козырем. Если бы он пропал или погиб — она бы меня уничтожила в суде.
Я слушала и чувствовала, как у меня шевелятся волосы.
— Господи, — прошептала я. — Люди же… живые люди. Зачем так?
— Потому что ей больно, — вдруг сказал он. Не со злостью, а с какой-то безнадёжной мудростью. — Я ушёл. Сам. Не к другой женщине, просто… устал быть мебелью. А она не прощает, когда мебель уходит.
Он поднял на меня глаза.
— Спасибо вам, Тамара. Вы не просто пса спасли. Вы мне… шанс дали. Если бы мы его не нашли, я не знаю, что бы я Глебу сказал.
Мы сидели молча. Тикали часы. В квартире было тепло, пахло чаем и чуть-чуть алкоголем.
И вдруг Артём спросил:
— А вы? Вы почему одна в Новый год?
Вопрос был бестактный, но сейчас, после его исповеди, он звучал нормально.
— А я не одна, — сказала я, глядя в свою чашку. — Я с собой. Мужа похоронила три года назад. Детей не нажили. Так бывает. Сначала карьера, потом «поживём для себя», а потом бац — и ты вдовой в пятьдесят шесть.
— Тяжело? — спросил он.
— Тихо, — ответила я. — Самое страшное — это тишина. Когда некому сказать: «Поставь чайник».
Артём вдруг потянулся через стол и накрыл мою руку своей. Ладонь у него была горячая, шершавая.
— Тамара, — сказал он. — А можно… можно я иногда буду заходить? С Глебом? И с Кузей?
Я замерла.
— Зачем?
— Глебу понравилось, как вы её… отшили. Жанну. Он сказал в машине: «Пап, эта тётя крутая. Она как ниндзя».
Я рассмеялась. Впервые за два дня — искренне, до слёз.
— Ниндзя с радикулитом, — фыркнула я.
— Нет, правда. Нам… нам сейчас очень нужны нормальные люди. Спокойные. У которых дома пахнет пирогами, а не войной.
Он смотрел на меня с такой надеждой, что отказать было невозможно.
— Пирогов нет, — сказала я строго, убирая руку, но не далеко. — Есть торт. Режьте.
Он улыбнулся. Улыбка у него оказалась мальчишеская, светлая, совсем не подходящая к его седым вискам.
— Режу.
И в этот момент я поняла: моё желание сбывается. Криво, косо, через скандал и чужую драму, но сбывается.
Меня выбрали.
Но я ещё не знала, что Жанна — не та женщина, которая просто так отпускает свои «козыри». И что утренний звонок в дверь перевернёт всё с ног на голову ещё раз.
***
В семь утра в дверь позвонили не коротко, а длинно, требовательно — так звонят люди при исполнении.
Я накинула халат, глянула в глазок. Форма. Фуражка. Лицо молодое, скучающее.
«Ну всё, Тома, — пронеслось в голове. — Суши сухари».
Я открыла. На пороге стоял наш новый участковый, лейтенант Синицын. Мы с ним виделись один раз, когда он обходил пенсионеров с лекцией про телефонных мошенников.
— Гражданка Смирнова? — он сверился с папкой. — На вас заявление поступило.
Я оперлась о косяк, чтобы колени не выдали страх.
— От кого?
Синицын криво ухмыльнулся.
— От гражданки Вороновой Жанны Витальевны. О хищении чужого имущества, а именно собаки породы… — он прищурился, читая, — …метис с признаками курцхаара, и вымогательстве денежных средств.
У меня перехватило дыхание.
— Чего? Какое вымогательство?
— Она пишет, что вы удерживали собаку, требовали выкуп, угрожали расправой над животным. И что вы, цитирую, «вступили в сговор с её бывшим мужем с целью психологического давления на ребёнка».
Я почувствовала, как лицо заливает краска. Не от стыда — от бешенства.
— Лейтенант, — сказала я тихо. — Вы на меня посмотрите. Я похожа на рекетира? У меня из криминального прошлого только переход улицы в неположенном месте в восемьдесят девятом году.
— Тамара Сергеевна, — он вздохнул, снимая фуражку. — Я всё понимаю. Но заявление есть. Я обязан опросить. Гражданка Воронова утверждает, что у неё есть свидетель. Соседка ваша. Вера Петровна.
Удар под дых. Вера.
«Ах ты ж старая грымза», — подумала я.
— Проходите, — я отступила. — Пишите свой протокол. Только обувь снимайте, я вчера пол два часа мыла после этой… заявительницы.
Мы сидели на кухне. Синицын писал, я диктовала. Сухо, по фактам: нашла, накормила, позвонила, отдала. Денег не брала.
— А насчёт сговора с мужем? — лейтенант поднял на меня глаза. — Вы с гражданином Вороновым знакомы?
— Сутки, — отрезала я. — И слава богу, что не дольше. У него такая жена, что ему молоко за вредность давать надо, а не в сговоре обвинять.
В этот момент телефон на столе ожил. Звонил Артём.
Я глянула на лейтенанта.
— Ответьте, — кивнул он. — На громкую.
Я нажала кнопку.
— Тамара! — голос Артёма дрожал. — Вы дома? К вам полиция не приходила?
— Сидят, — сказала я, глядя на Синицына. — Чай пьют.
— Я сейчас буду. Жанна совсем с катушек слетела. Она написала заявление, что я… что я якобы заплатил вам, чтобы вы украли Кузю. Тамара, простите меня. Я не знал, что она так далеко зайдёт.
— Артём, не тараторьте. Приезжайте. Тут лейтенант хочет знать, в каких мы с вами отношениях.
— В человеческих! — рявкнул Артём в трубку так, что Синицын дёрнулся. — Я еду.
Когда Артём ворвался в квартиру через пятнадцать минут, он выглядел так, будто готов убивать. Но увидев участкового, сдулся, превратился в того же уставшего интеллигента.
Они говорили долго. Артём показывал какие-то переписки, фото Глеба с собакой, объяснял про развод.
Синицын слушал, кивал, потом захлопнул папку.
— В общем так. Дело отказное, состава преступления нет. Это у вас гражданско-правовые отношения, идите в суд и там делите хоть собаку, хоть сервизы. Но, — он посмотрел на меня, — нервы она вам помотает. Такая дама… энергичная.
— Энергичная, — усмехнулась я. — Как атомная война.
Когда участковый ушёл, Артём опустился на стул и закрыл лицо руками.
— Тамара, мне так неудобно. Я втянул вас в грязь.
Я подошла к нему и, неожиданно для самой себя, положила руку ему на плечо. Как сыну. Или как брату.
— Артём, — сказала я. — Грязь смывается. Главное, чтобы вы сына не потеряли. Где Глеб?
— У неё. Она его заперла. Сказала, что к отцу он больше не поедет, пока суд не решит. И собаку… собаку она хочет отдать в приют. Назло.
У меня внутри всё похолодело.
— Нет, — сказала я. — Не отдаст. Мы не позволим.
— Мы? — он поднял голову.
— Мы. Вы забыли? Я теперь глава ОПГ по хищению курцхааров. Мне терять нечего.
***
Три дня прошли в тишине. Глухой, ватной тишине, от которой звенело в ушах.
Артём не звонил — видимо, бился с адвокатами. Вся страна гуляла, доедала шубу и ходила по гостям, а я спасалась цифрами. Специально взяла подработку на дом — годовые отчёты сами себя не сведут, да и лучше пялиться в эксель, чем в тёмное окно. Я зло стучала по клавишам ноутбука, поливала герань и старалась не смотреть на пустую миску в углу, которую так и не убрала.
Ближе к вечеру, в дверь поскреблись. Не позвонили, а именно поскреблись.
Я открыла.
На пороге стоял Глеб. В расстёгнутой куртке, без шапки, с огромным школьным рюкзаком за плечами. Рядом, дрожа мелкой дрожью, сидел Кузя. Поводок волочился по полу.
— Тамара Сергеевна… — прошептал мальчик. Губы у него были синие. — Можно к вам? Папа трубку не берёт…
Я затащила их внутрь мгновенно, как драгоценный груз.
— Господи, ты ледяной! Ты сколько шёл?
— Я на автобусе… и пешком… Мама сказала, что завтра Кузю увезут. В деревню, к какому-то деду на цепь. Я убежал.
Он начал всхлипывать, зубы стучали о стакан с водой, который я ему сунула.
Я набрала Артёма. «Абонент недоступен».
«Ладно, — решила я. — Разберёмся».
Накормила обоих. Глеб ел суп, Кузя — сосиски (да простят меня ветеринары). Мальчишка отогрелся, порозовел, прижался к собаке на диване и уснул мгновенно, прямо сидя.
И тут началось.
Сначала — стук в дверь. Такой, что штукатурка снова посыпалась.
— Открывай, старая ведьма! Я знаю, что он здесь!
Жанна.
Я глянула на спящего Глеба. Он даже не шелохнулся — видимо, иммунитет к маминым крикам уже выработался.
Вышла в прихожую, накинула цепочку, приоткрыла дверь.
Жанна стояла красная, растрёпанная, глаза бешеные.
— Верни ребёнка! Я тебя посажу! Киднеппинг!
— Тише, — сказала я шёпотом, от которого у самой мурашки пошли. — Он спит.
— Мне плевать! Это мой сын!
— Это и сын Артёма. И он пришёл ко мне сам, потому что вы, милочка, его довели.
— Я сейчас дверь выломаю!
И тут произошло чудо.
Дверь соседней квартиры открылась. На пороге возникла Вера Петровна. В бигуди и с мусорным ведром (в девять вечера, ага).
Жанна обернулась к ней:
— Вы! Вы свидетель! Она украла моего ребёнка! Вы подтвердите?
Вера Петровна медленно оглядела Жанну с головы до ног. Посмотрела на меня. На мою бледность. Вспомнила, видимо, как я пса тащила на руках.
И вдруг сказала скрипучим басом:
— Ничего не видела. А вот как ты, дамочка, тут орешь матом в общественном месте — слышу. И участковому подтвержу. У нас дом высокой культуры быта, а не базар.
У Жанны челюсть отвисла.
— Вы же… вы же мне говорили…
— Мало ли что я говорила. Я вижу, что баба Тома нормальная. А ты — истеричка. Иди отсюда, пока я полицию не вызвала. Ребёнка пугаешь.
Жанна задохнулась от возмущения, топнула ногой (каблук жалобно хрустнул) и прошипела мне:
— Ты ещё пожалеешь.
Она развернулась и побежала вниз по лестнице, цокая, как злая лошадь.
Вера Петровна посмотрела на меня и подмигнула.
— С тебя шоколадка, Смирнова.
— С меня коньяк, Вера, — выдохнула я.
Через час в дверь не позвонили — в неё буквально ударились плечом.
Я открыла. На пороге стоял Артём. Без шапки, куртка нараспашку, лицо серое, как асфальт. Он тяжело дышал, будто бежал по лестнице все эти этажи.
— Он… здесь? — хрипло спросил он. — Жанна сказала…
— Здесь, — я отступила, пропуская его. — Тише, они спят.
Артём вошёл, споткнувшись о порог. Жанна ещё днём позвонила ему и ехидно бросила: «Твой сынок сбежал, ищи теперь в сугробах», — и отключила телефон. Артём сходил с ума, три часа носился по району, объезжал дворы, потом рванул в отделение полиции писать заявление дежурному. Полиция в праздники работает, но пока там приняли, пока опросили… Телефон сел на морозе окончательно. Он приехал ко мне просто от безысходности — проверить единственное место, где Глебу было хорошо.
Когда он увидел спящего сына и Кузю на моем диване, живых и в тепле, ноги у него подкосились. Он просто сел на пол в прихожей, прислонился спиной к стене и заплакал. По-мужски, скупо, страшно. Без звука, только плечи вздрагивали.
Я гладила его по седой голове, как маленького, и думала: «Вот она, моя семья. Странная, ломаная, чужая. Но моя».
***
Прошёл месяц. Февраль метелил за окном, но в квартире было тепло.
На кухне пахло шарлоткой. Я теперь часто пекла — было для кого.
Суд оставил Глеба с отцом. Жанне назначили принудительную экспертизу — её истерики в опеке сыграли против неё. Кузя официально (с чипом и паспортом) стал собственностью Глеба Воронова.
Артём и Глеб заходили ко мне три раза в неделю. Официально — «выгулять Кузю в парке рядом». Неофициально — просто пожить.
Глеб делал уроки у меня на кухне, пока Артём чинил мне кран, полку, розетку — всё, что ломалось за три года без мужских рук.
Артём сидел напротив, пил чай из той самой чашки с тонким рисунком и смотрел на меня.
— Тамара, — сказал он вдруг. — А вы знаете, что Глеб вас бабушкой называть стесняется?
Я улыбнулась, доставая пирог из духовки.
— Правильно стесняется. Какая я бабушка? Я женщина в самом расцвете сил.
— Он говорит: «Тамара Сергеевна — она как крёстная фея, только без палочки, зато с характером».
— Умный мальчик. Весь в отца.
Кузя подошёл, положил тяжёлую голову мне на колени и вздохнул. Я почесала его за ухом.
Мое новогоднее желание исполнилось.
Я просила: «Пусть я встречу кого-то, кого полюблю, и кто полюбит меня».
Вселенная — дама с юмором. Она не дала мне принца. Она дала мне пакет «Всё включено»: травмированного мужчину, сбежавшего подростка, собаку-потеряшку и даже войну с соседкой, которая закончилась миром.
Я посмотрела в окно. Там, в февральской темноте, снова кто-то запускал салют — запоздалый, одинокий.
Мне больше не было страшно. И не было одиноко.
Тишина ушла. Её место заняли собачий лай, детский смех, звон чашек и тихий мужской голос: «Тамара Сергеевна, тебе чаю подлить?»
— Подлей, — сказала я. — И себе налей. Нам ещё долго сидеть.
Жизнь, оказывается, начинается не в сорок лет, как в кино. И не в шестьдесят. Она начинается тогда, когда ты открываешь дверь и впускаешь в неё кого-то замерзшего, даже если тебе самой холодно.
Многие скажут, что Тамара "подобрала" чужие проблемы и мужчину с прицепом, лишь бы не быть одной. А вы увидели здесь слабость от одиночества или силу женщины, которая не побоялась стать для кого-то домом?
P.S. Спасибо, что дочитали до конца! Важно отметить: эта история — полностью художественное произведение. Все персонажи и сюжетные линии вымышлены, а любые совпадения случайны.
«Если вам понравилось — подпишитесь. Впереди ещё больше неожиданных историй.»