ПОСЛАНИЕ МИНОТАВРУ
Письмо Силину Катя составляла с холодной точностью хирурга. Каждое слово было скальпелем. Она отказалась от электронной почты. Вместо этого отправила Павлу, помощнику, заказное письмо с уведомлением о вручении. Внутрь вложила простой белый конверт без подписи. В нём лежала не расписка и не тест ДНК, а копия той самой семейной фотографии — Елена и Костя, улыбающиеся. На обратной стороне она написала всего две строчки, от руки, тем же чёрным гелевым пером:
**«В.П., знаю про Костю. Знаю про расписку. Встреча сегодня, 19:00, кабинет директора музея. Только вы и я. Приходите — обсудим будущее вашего наследника. Не придёте — будущее обсудят без вас. К.О.»**
Инициалы «К.О.» были ключевыми. Он должен был понять, кто пишет. Не анонимный аналитик. Та самая женщина, которую он послал шпионить. Его собственная пешка, развернувшаяся ферзём.
Письмо ушло с утра. В 11:00 пришло уведомление: «Письмо вручено адресату». Теперь нужно было ждать.
Она провела день в бутике, занимаясь мелочами, которые не требовали мозга. Каждые полчаса проверяла телефон. Ни звонков, ни сообщений. Тишина была оглушительной.
Гордеев тоже молчал. Она понимала — он давал ей пространство для манёвра, не желая своим вмешательством спугнуть ситуацию. Но его молчание висело между ними тяжёлой завесой.
В 18:00 она была в музее. Не как гостья на аукционе, а как призрак в опустевших залах. Рабочий день кончился, оставались лишь смотрители да парочка реставраторов где-то в глубине. Директор музея, пожилой интеллигентный мужчина, встретил её с лёгкой нервозностью — её визит организовал «один уважаемый меценат», как он выразился, не называя имён. Ей выделили кабинет на втором этаже, с окнами во внутренний дворик. Комната была небольшой, заставленной книгами и папками, с большим дубовым столом.
— Вас никто не потревожит до восьми, — сказал директор и поспешно удалился, будто чувствуя грозу в воздухе.
Катя осталась одна. Она не села за стол хозяина. Встала у окна, спиной к двери, глядя в сумеречный сад. В кармане её плаща лежал включённый диктофон на телефоне и маленький газовый баллончик. Щит слабый, но лучше, чем ничего.
Она не оборачивалась, когда дверь открылась. Шаги были тяжёлыми, уверенными, не поспешными. Дверь закрылась с тихим щелчком.
— Вы более дерзки, чем я предполагал, мисс Орлова, — прозвучал за её спиной низкий, узнаваемый голос. Без телефона, без посредников. Виктор Петрович Силин пришёл сам.
Она медленно обернулась.
Он стоял посреди комнаты, в тёмном пальто, без шляпы, с тростью в руке (для вида или для опоры — она не знала). Его гранитное лицо было непроницаемым, но в маленьких, светлых глазах бушевала холодная ярость. Ярость человека, которого впервые в жизни осмелились вызвать на дуэль на таких условиях.
— Виктор Петрович, — кивнула она. — Благодарю, что нашли время.
— Фотография, — отрезал он, не двигаясь с места. — Где вы её взяли?
— У источника. Как и всё остальное.
— «Всё остальное» — это что? Бредни умирающей женщины и плод фантазии какого-то спившегося клерка?
— Это результаты экспертизы ДНК и ваша собственноручная расписка, — спокойно ответила Катя. — Заверенные, сохранённые. Не в единственном экземпляре.
Силин сделал шаг вперёд. Трость глухо стукнула по паркету.
— Вы понимаете, с кем разговариваете? Я могу раздавить вас, даже не испачкав рук.
— Я понимаю. Поэтому я и пришла не с пустыми руками. Раздавите меня — и через шесть часов копии всего окажутся в редакциях всех крупных СМИ, у ваших политических оппонентов и… у вашего сына. Константина. Который, я уверена, будет очень удивлён, узнав, почему отец, отрицающий его существование, так яростно уничтожает тех, кто об этом знает.
Он замер. Его пальцы с такой силой сжали набалдашник трости, что суставы побелели.
— Что вам нужно? — прошипел он. — Денег? Должности? Чтобы я оставил в покое вашего… покровителя?
— Во-первых, он не мой покровитель. Он мой союзник, — поправила она. — Во-вторых, мне нужно немного. Вы отзываете все свои претензии и давление на проект «ХБК-Арт». Вы гарантируете безопасность Сергея Гордеева, его бизнеса и всех, кто с ним связан. Включая меня. Вы забываете о его существовании, как и он забудет о вас. Вы ведёте свою войну в другом месте.
— И всё? — в его голосе прозвучало ледяное изумление.
— И всё. Ваша тайна останется тайной. Оригиналы документов будут храниться в надёжном месте, о котором знаю только я. Копии и механизм их автоматической публикации — страховка на случай, если вы решите нарушить договорённость. Или если со мной, Гордеевым или Никитой что-то случится. Считайте это взаимным гарантийным обязательством.
Он слушал, не перебивая. Его взгляд был пристальным, изучающим, будто он пытался разглядеть блеф в её глазах.
— Вы предлагаете мне сесть за один стол с тем, кто украл у меня контракт? Кто посмел вернуться из небытия и строить из себя хозяина города?
— Я предлагаю вам спасти то, что для вас важнее любого контракта. Вашу репутацию. Вашу легальность. Ваше… наследие. Потому что если эти документы всплывут, ни о каком наследии речи не будет. Только о скандале, судах и потере всего. А Гордеев для вас — просто бизнес-конкурент. Не личный враг. Разделите, Виктор Петрович. Эмоции и бизнес.
Он отвернулся, подошёл к книжным полкам, сделал вид, что разглядывает корешки. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только его тяжёлым дыханием.
— Допустим, я соглашусь, — наконец сказал он, не оборачиваясь. — Как я могу быть уверен, что вы, или он, не воспользуетесь этой информацией позже? Что это не отсрочка, а капитуляция?
— Потому что мы не самоубийцы. Раскрытие этой тайны будет означать войну не на жизнь, а на смерть. Ни вам, ни нам это не нужно. Нам нужно просто жить и работать. Без вашего давления. Это не капитуляция. Это… перемирие. На взаимовыгодных условиях.
Он повернулся. Его лицо выглядело усталым, старым. Впервые она увидела в нём не монстра, а просто человека, прижатого к стене своим же прошлым.
— Где мальчик? — спросил он тихо.
— В безопасности. И будет в безопасности, пока вы держите слово.
— Вы с ним связались?
— Нет. И не будем. Если только не возникнет крайней необходимости. Мы не хотим втягивать его в это. В отличие от вас, у нас есть совесть.
Это был удар ниже пояса, и он попал в цель. Силин вздрогнул, его губы плотно сжались.
— У вас есть неделя, чтобы прекратить все ваши попытки саботировать «ХБК-Арт», — сказала Катя, делая шаг к выходу. Она чувствовала, что достигла предела, дальше — срыв и непредсказуемость. — Я буду следить. Если давление продолжится — предупреждения не будет. Только публикация. Добрый вечер, Виктор Петрович.
Она прошла мимо него к двери, ожидая, что он попытается её остановить. Но он не двинулся с места. Просто стоял, сгорбившись, упираясь на трость, глядя в пол.
Она вышла в коридор, закрыла дверь и прислонилась к стене, дрожа от выброса адреналина. Она сделала это. Она выстояла перед Минотавром и предложила ему сделку.
Теперь всё зависело от того, проглотит ли он гордыню и примет ли условия, или предпочтёт рискнуть всем в отчаянной атаке.
Она вышла из музея на холодный воздух. Напротив, в тени деревьев, стоял чёрный внедорожник. За рулём — Никита. Пассажирское окно опустилось. В салоне, на заднем сиденье, сидел он. Гордеев. Его лицо в темноте было бледным и напряжённым.
Она подошла, открыла дверь, села рядом.
— Ну? — одним словом спросил он.
— Он думает. Дав ему неделю.
— Ты жива. Значит, он принял твои условия хотя бы на время разговора.
— Думаю, да. Он испуган. Не нами. Тем, что мы нашли.
Гордеев кивнул, откинулся на спинку.
— Отвези нас, Никита.
Машина тронулась. Они ехали молча. Катя смотрела в окно на мелькающие огни. Она чувствовала не облегчение, а пустоту после битвы. И странную, щемящую грусть. Она только что спасла человека, которого любила, шантажируя другого. Это была победа, пахнущая грязью.
— Ты была великолепна, — тихо сказал Гордеев, не глядя на неё.
— Я была отчаянной.
— Это одно и то же.
Он протянул руку, нашёл её руку в темноте и сжал. Его пальцы были холодными, но сильными. Она не отняла руку.
Так они и ехали — в темноте, держась за руки, два одиноких острова в океане лжи, страха и общей, выстраданной победы. Которая, как они оба знали, могла быть лишь временной передышкой перед новой бурей. Но пока — это была их буря. И их тишина после неё.
НЕДЕЛЯ ПЕРЕДЫШКИ
Следующая неделя стала странным подобием нормальной жизни. Напряжённой, выверенной до секунды, но почти нормальной.
Давление на «ХБК-Арт» со стороны контролирующих органов прекратилось как по мановению волшебной палочки. Внезапные проверки, замечания пожарных, вопросы экологической экспертизы — всё рассосалось. Проект начал набирать обороты. Гордеев погрузился в работу с удвоенной энергией, будто пытаясь наверстать упущенное. Катя видела его редко — только на плановых совещаниях, где он был собран, деловит и абсолютно недоступен. Но иногда, случайно встретив её взгляд, он чуть кивал — без слов, но это кивок говорил больше, чем страница текста: «Всё в порядке. Держись».
Она тоже держалась. В бутике «Элизиум» всё шло как по маслу. Алиса уже строила планы на расширение. Катя позволяла ей это, одобряла, вносила коррективы, но её мысли были далеко. Она жила как на минном поле, проверяя почту каждые полчаса, ожидая подвоха от Силина. Но подвоха не было. Была гробовая тишина.
Она проверила свои «мёртвые переключатели». Всё работало. Копии документов лежали в сейфе, в облаке, у Яны и в запечатанном конверте, который она отдала Никите со строгим наказом: «Открыть, только если пропаду я и он».
Никита принял конверт молча, спрятал во внутренний карман и кивнул. Без вопросов. Он стал их тенью, их невидимым щитом. Она иногда ловила его взгляд, полный старой, братской тревоги, смешанной с гордостью. Он видел, во что она превратилась, и, кажется, одобрял.
Однажды вечером, когда она засиделась в бутике, разбирая документы, дверной звонок заставил её вздрогнуть. За стеклом, в свете уличного фонаря, стояла Яна с двумя бумажными стаканчиками.
— Принесла тебе успокоительное, — сказала она, входя. — Или возбуждающее. Как посмотреть. Двойной латте.
Они сидели в пустом зале, среди манекенов и стеллажей с одеждой.
— Как ты? — спросила Яна, наблюдая, как Катя медленно пьёт кофе.
— Жива. На плаву.
— А он?
— Работает. Строит.
— А вы? — Яна сделала ударение на слове.
Катя опустила глаза в стаканчик.
— Мы — союзники. Солдаты в одной траншее.
— Оля, — Яна положила руку ей на запястье. — Я вижу, как ты на него смотришь. И как он на тебя. Это не взгляд союзников. Это… что-то другое. Что-то, что не умерло, несмотря на все эти годы, смерть и воскрешение.
— Оно не имеет права, — тихо сказала Катя. — Слишком много всего между нами. Слишком много лжи и крови. И слишком много опасности вокруг. Любовь — это роскошь, которую мы не можем себе позволить.
— А по-моему, это единственное, что вас держит на плаву, — возразила Яна. — Только вы боитесь в этом признаться. Оба.
Катя не стала спорить. Потому что Яна была права. Внутри неё бушевало то самое «что-то другое». Но выпустить его наружу — значило снова стать уязвимой. А она не могла себе этого позволить. Не сейчас. Может быть, никогда.
В пятницу, в конце этой странной недели, Катя получила сообщение от него. Не о работе.
«Сегодня в 20:00. Наш заброшенный дом на крыше. Приходи. Только если хочешь. С.»
Он имел в виду ту самую крышу пятиэтажки в старом районе, их тайное убежище подростков. Место, где он впервые по-настоящему поцеловал её. Место, где они мечтали о будущем, которого не случилось.
Она долго сидела, уставившись в экран телефона. Это была ловушка? Проверка? Или что-то настоящее?
В конце концов, она ответила одним словом: «Приду».
Вечер был ветреным и холодным. Она надела тёплую куртку, джинсы, кроссовки. Не для красоты. Для того, чтобы можно было бежать, если что.
Заброшенный дом стоял как и раньше — серая, обшарпанная коробка с выбитыми стёклами. Лестница была хлипкой, но прочной. Она поднималась в темноте, освещая путь фонариком телефона, и сердце бешено колотилось — не от страха, а от нахлынувших воспоминаний.
Лаз на чердак был открыт. Она вползла внутрь.
Здесь почти ничего не изменилось. Тот же старый диван, покрытый пылью и птичьим помётом, те же граффити на стенах, те же разбитые бутылки в углу. И он. Стоял у огромного, выбитого окна, смотря в ночной город. Он был в простой тёмной куртке, без галстука, без маски бизнесмена. Просто человек.
Услышав её шаги, он обернулся. Его лицо в свете уличных фонарей снизу было изрезано тенями.
— Ты пришла.
— Ты позвал.
Он кивнул, сделал шаг от окна. Между ними было несколько метров пустого, пыльного пространства.
— Неделя заканчивается, — сказал он. — И тишина Силина меня пугает больше, чем его атаки.
— Меня тоже, — призналась Катя. — Но пока мы держим его за горло.
— Ненадолго. Он ищет слабину. И он её найдёт. Ты знаешь, что самое слабое звено в нашей цепи?
Она знала. Но молчала.
— Ты, — тихо сказал он. — Потому что ты не за железным забором. Ты на виду. И потому что… ты для него олицетворение моей слабости. Он увидел, как я посмотрел на тебя. Он знает.
Он подошёл ближе. Теперь между ними было не больше метра.
— Я должен был отослать тебя. Далеко. С новыми документами, с деньгами. Где он тебя не найдёт.
— Но не отослал.
— Потому что я эгоист. Потому что я не могу. Потому что… — он запнулся, искажая лицо гримасой боли, — потому что эти пять дней, зная, что ты в одном городе, что ты дышишь тем же воздухом, были для меня самыми живыми за все эти годы. Даже с риском, даже со страхом.
Он сказал это. Вслух. То, о чём они оба молчали.
Катя почувствовала, как у неё перехватывает дыхание.
— Мы не можем себе этого позволить, — прошептала она, повторяя свои же слова Яне.
— Почему? — он сделал ещё шаг. Теперь она чувствовала его дыхание, видела каждую морщину у глаз, каждый отблеск в его тёмных зрачках. — Почему мы должны продолжать наказывать себя? Мы уже заплатили. Я — годами в аду. Ты — годами в ледяной пустоте. Сколько ещё? До гробовой доски?
— Пока он жив и знает о нас, любовь — это оружие против нас, — она пыталась говорить рассудочно, но голос дрожал.
— Тогда давай сделаем её не оружием, а броней, — он протянул руку, но не коснулся её. Просто держал ладонь между ними, как предложение. — Не будем прятаться. Не будем делать вид. Мы будем вместе. Не как подростки, убежавшие от мира. А как взрослые люди, которые смотрят опасности в лицо. Вместе. Это сильнее, чем страх. Поверь мне.
Она смотрела на его руку, на знакомые, сильные пальцы, на тонкий шрам на костяшке, который она помнила. Всё в ней кричало, чтобы она взяла эту руку, чтобы шагнула вперёд, чтобы позволила себе снова чувствовать.
Но страх был сильнее. Страх потерять всё снова. Страх, что его любовь — последняя ловушка в длинной череде ловушек.
— Я не могу, — выдохнула она, отступая на шаг. — Ещё нет. Прости.
Его рука опустилась. В его глазах промелькнуло что-то — боль, разочарование, понимание.
— Ладно, — тихо сказал он. — Я не буду давить. Ты права. Сначала нужно закончить войну. А потом… посмотрим.
Он повернулся к окну, снова став тем непробиваемым Гордеевым.
— Завтра я еду в Москву на переговоры с инвесторами. На три дня. Силин вряд ли сунется сюда, пока я там. Но будь настороже. Никита будет поблизости.
— Хорошо.
Она стояла, глядя на его спину, чувствуя, как разрывается на части. Она хотела подойти, обнять его сзади, положить голову ему на спину, как делала когда-то. Но ноги не слушались.
— Я пойду, — сказала она.
— Подожди.
Он обернулся, достал из кармана куртки что-то маленькое, блестящее. Подошёл и взял её руку. Положил ей в ладонь.
Это был ключ. Не серебряный, декоративный. Настоящий, стальной, простой ключ от навесного замка.
— От склада на территории «ХБК», — объяснил он. — Там хранятся старые чертежи. И кое-что ещё. Если… если что-то случится, и тебе нужно будет спрятаться или найти что-то важное — там. Никто, кроме меня, об этом не знает. Даже Никита.
Она сжала ключ в ладони. Он был холодным и тяжёлым. Как доверие. Как груз.
— Спасибо.
— Не за что. Иди. И будь осторожна.
Она ушла, не оглядываясь, спускаясь по тёмной лестнице, сжимая ключ так, что он впивался в кожу. На улице она остановилась, прислонилась к холодной стене дома и закрыла глаза.
Она отказалась от него. Снова. Из страха.
Но теперь у неё в кармане лежал ключ от его самого потайного места. И это значило больше, чем любые слова. Это значило, что он доверял ей свою жизнь. По-настоящему.
Она открыла глаза и посмотрела на тёмное окно чердака, где, она знала, он всё ещё стоял, глядя в ночь.
Война ещё не кончилась. Но битва за их сердца только начиналась. И она проигрывала её самой себе.
Продолжение следует…