ОБЕЗГЛАВЛЕННЫЙ АРХИВ
Ольга, сестра Елены, оказалась найти сложнее, чем Катя рассчитывала. Старый адрес, который дал Геннадий Иванович, вёл в снесённый пятиэтажный дом в спальном районе. Соседи, к которым Катя осторожно обращалась, качали головами: «Ольга Николаевна? Да она лет пять как съехала. Слышали, в дом престарелых попала, здоровье подвело».
Дом престарелых «Забота» располагался на другой окраине города, в унылом кирпичном здании советской постройки. Внутри пахло дезинфекцией, кашей и безнадёжностью. Администратор, уставшая женщина в белом халате, проверила списки.
— Ольга Николаевна Семёнова? Да, у нас. Третий этаж, палата 312. Но вам вряд ли удастся с ней поговорить.
— Почему?
— У неё… проблемы с памятью. Деменция. Иногда она в ясном уме, но чаще — в своих мирах. И разговоры её утомляют.
Катя настояла. Ей выписали пропуск.
Палата 312 была маленькой, на две койки. У окна, в кресле-качалке, сидела худая, почти прозрачная старушка с короткими седыми волосами. Она смотрела в пустоту, пальцы её беспокойно перебирали край пледа.
— Ольга Николаевна? — тихо окликнула Катя, присаживаясь рядом.
Старушка медленно повернула к ней голову. Её глаза были мутными, без фокуса.
— Леночка? — прошептала она. — Ты пришла? Прости меня, я не сберегла…
— Я не Лена, Ольга Николаевна. Я… друг. Мне нужна ваша помощь. Вспомните, пожалуйста, вашу сестру Елену. И её сына. Костю.
При имени «Костя» в глазах старушки что-то дрогнуло. Слёзы? Паника?
— Костеньку… забрали, — она заговорила быстро, тараторя. — Приехали на чёрной машине, хорошие костюмы. Сказали, ему будет лучше. Лена плакала, но отдала. Она была уже больна. А потом… бумаги. Она мне бумаги отдала на хранение. «Спрячь, Оля, — сказала, — это самое важное».
Катя почувствовала, как сердце ёкнуло.
— Какие бумаги, Ольга Николаевна? Где они?
— Спрятала. В надёжном месте. Там, где вся правда лежит. В архиве.
— В каком архиве? Городском?
— Нет-нет, — старучка качнула головой, её взгляд стал чуть острее. — Мой архив. Я там работала. В архиве ЗАГСа. Я всё там спрятала. В деле… в деле номер… — она замолчала, лицо её исказилось усилием вспомнить.
— Какой номер, Ольга Николаевна? Попробуйте.
— Сорок… сорок что-то. Сорок и ещё что-то. Про птицу. Про мёртвую птицу.
Она начала бормотать бессвязно, уходя в себя. Катя поняла, что больше ничего не добьётся. Она взяла холодную, сухую руку старушки.
— Спасибо вам. Отдыхайте.
Выйдя из палаты, она встретилась взглядом с медсестрой, которая качала головой: «Я же говорила. Бред. У неё все бумаги сожгли, когда квартиру освобождали».
Но Катя не верила в бред. «Архив ЗАГСа. Дело номер сорок… про птицу». Это был ключ. Искажённый болезнью, но ключ.
Архив отдела ЗАГС располагался в подвале старого административного здания. Пахло пылью, старыми чернилами и формалином. Катя, представившись исследователем генеалогии, попросила доступ к довоенным книгам записей (более ранние были менее охраняемы). Её проводили в зал с высокими стеллажами, заставленными толстыми фолиантами в кожаных переплётах.
«Дело номер сорок… про птицу». Что это могло быть? Номер архивного дела? Инвентарный номер? «Птица»… «Сорока»? Сорока — птица. Дело номер 40? Или… «сорок» и «сорока»?
Она бродила между стеллажами, её взгляд скользил по корешкам. И тут она увидела. Не на полке с книгами, а в дальнем углу, у служебного выхода, стоял старый металлический шкаф с ящиками для картотеки. На одном из ящиков висела бирка с номером: «Инв. № 40-49. Акты о смерти. 1980-1989».
Сорок. Акты о смерти. Птица… мёртвая птица. Смерть.
Она подошла к шкафу. Ящик под номером 40 был чуть выдвинут. Она потянула его. Внутри лежали папки с пожелтевшими актовыми записями. Она стала листать наугад, не зная, что ищет. Имена, даты, причины смерти…
И вдруг её пальцы наткнулись на что-то твёрдое, спрятанное между листами одной из папок. Не бумага. Небольшая, плоская коробочка из-под компьютерной дискеты. Старая, пластиковая, треснутая.
Катя оглянулась. В зале никого не было. Она вынула коробочку и сунула её в карман куртки, сердце бешено колотясь. Затем быстро пролистала папку до конца. Ничего больше. Она закрыла ящик и, стараясь не бежать, вышла из архива.
Только в машине, на парковке, она осмелилась открыть коробочку. Внутри не было дискеты. Лежала сложенная в несколько раз пачка бумаг. И фотография.
Фотография была той же, что дал Геннадий Иванович, но другого ракурса. На ней Елена обнимала Костю, и оба улыбались. С обратной стороны дрожащим почерком было написано: «Мои солнышки. Если что-то случится — это ваша вина, Виктор. Всю правду знает Оля».
А под фотографией были документы.
Во-первых, заверенная копия результата теста ДНК. Проведённого частной лабораторией пятнадцать лет назад. Заключение: вероятность отцовства Виктора Петровича Силина по отношению к мальчику Константину — 99,98%.
Во-вторых, расписка. Надрывная, написанная от руки на листе в клеточку, с подписью и датой двадцатилетней давности: «Я, Виктор Петрович Силин, обязуюсь обеспечивать Елену Васильевну М. и нашего общего сына Константина всем необходимым. В случае моего отказа или причинения им вреда, все материалы о нашей связи и финансовых махинациях на стройке «Речной бриз» будут обнародованы. В. Силин».
Это было оно. Тот самый документ. Компромат. Доказательство отцовства и признание в махинациях в одном флаконе. Елена оказалась умнее, чем все думали. Она не просто просила — она страховалась.
Катя сидела, сжимая в руках эти бумаги. Они были тяжёлыми, как гири. Они были оружием. Но оружием обоюдоострым. Если она использует их против Силина, он пойдёт на всё, чтобы их уничтожить. И уничтожить её. Но если он узнает, что они у неё… её шансы выжить стремились к нулю.
Она не могла оставить их у себя. Не могла отдать Гордееву — это означало бы втянуть его в прямой конфликт, к которому, возможно, он был не готов.
Ей нужен был надёжный сейф. И она знала, куда положить. Туда же, где лежал архив Яны. В сейф отеля.
Но сначала нужно было снять копии. Много копий. И спрятать их в разных местах. Одну — Яне. Одну… может быть, Никите. На случай, если с ней что-то случится.
Она завела машину и поехала в отель, чувствуя, как груз ответственности давит на неё всё сильнее. Она держала в руках не просто бумаги. Она держала судьбу мальчика, которого никогда не видела. Судьбу Гордеева. И свою собственную.
Перед отелем она остановилась в большом сетевом копицентре, сделала несколько сканов, загрузила их в зашифрованное облако. Распечатала два бумажных экземпляра.
И только когда оригиналы легли в стальной сейф в подвале отеля, она почувствовала, как может дышать полной грудью.
Она вышла на улицу. Вечерело. Она достала телефон. Ей нужно было предупредить Гордеева. Но не по телефону. Лично.
Она набрала его номер.
— Алло, — ответил он голосом, полным усталой настороженности.
— Это Катерина. Мне нужна встреча. Не по работе. Срочно.
— Где?
— На нейтральной территории. Там, где нас не ждут. — Она подумала. — «Алхимия». Через час.
Пауза.
— Буду, — коротко бросил он и положил трубку.
Катя пошла пешком, пытаясь унять дрожь в руках. У неё была правда. Страшная, опасная правда. И теперь ей предстояло поделиться ею с человеком, который боялся правды больше всего на свете. Потому что правда была единственным, что могло их спасти.
И единственным, что могло их убить.
ИСПОВЕДЬ ПРИ СВЕЧАХ
«Алхимия» была закрыта. Яна ушла пораньше, оставив ключ Кате под ковриком после их короткого телефонного разговора. «Только прибери за собой и запри», — сказала она, не задавая лишних вопросов. Она, видимо, слышала в её голосе то, что заставляло не спорить.
Внутри пахло не кофе, а тишиной и пылью. Катя включила только небольшую лампу над барной стойкой, оставив основное пространство в полумраке. Она поставила на стол две свечи в подсвечниках, принесённых из подсобки. Огоньки затанцевали, отбрасывая прыгающие тени на стены.
Он пришёл точно через час. Не через парадный вход, а через чёрный ход со двора. В тёмном пальто, без шарфа, с лицом, заострённым от усталости и внутреннего напряжения. Увидев свечи, он на мгновение замер в дверном проёме.
— Похоже на тайную вечерю, — произнёс он, снимая пальто и вешая его на спинку стула.
— Скорее, на совет войны, — ответила Катя. Она не стала предлагать кофе. Они оба были и так переполнены адреналином.
Он сел напротив, его глаза в свете свечей казались бездонными, тёмными колодцами.
— Ну? Что нашла?
Она выложила на стол между ними не оригиналы, а распечатанные копии. Фотографию. Результат ДНК. Расписку.
Он молча взял листы, стал читать. Его лицо было непроницаемой маской, но Катя видела, как постепенно натягивается кожа на скулах, как чуть дрожит нижняя губа. Он читал медленно, впитывая каждый слог, каждую закорючку в подписи.
— Чёрт возьми, — вырвалось у него наконец, тихо, почти с восхищением. — Она его прижала. По-настоящему.
— И спрятала это с умом. У сестры, в архиве. Где никто не стал бы искать.
— А ты нашла, — он поднял на неё взгляд. В нём было нечто новое — не страх, а холодное, расчётливое уважение. — Как ты это сделала?
— Мне помог страх старого бухгалтера и бред умирающей старухи, — коротко ответила Катя. — Неважно. Важно — что теперь. У нас есть это.
Он отложил бумаги, сложил руки перед собой.
— У нас есть динамит. И мы сидим на нём. Если мы попробуем использовать это против него, он взорвёт всё вокруг. Начнёт с нас.
— Знаю.
— Значит, это не оружие для атаки. Это щит. Последний аргумент.
— Согласна. Но щит должен быть известен тому, против кого его держат. Иначе он бесполезен.
Он задумчиво провёл пальцем по краю стола.
— Ты хочешь, чтобы я вышел к нему и показал это? Сказал: «Отстань, или я расскажу всем про твоего незаконнорожденного сына и твои старые грешки»?
— Нет, — покачала головой Катя. — Ты не можешь. Ты для него и так враг номер один. Это только подольёт масла в огонь. Это должна сделать я.
Он резко поднял голову.
— Ты с ума сошла! Он тебя растопчет, как букашку!
— Не если я буду не одна, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Если у меня будет надёжный тыл. Если я буду знать, что у меня есть человек, который в нужный момент нажмёт на курок, если со мной что-то случится.
Он понял.
— Распределённая ответственность. Копии. У Никиты? У Яны?
— И не только. У меня есть доступ к боту, который опубликует сканы в трёх крупных федеральных СМИ и на пяти оппозиционных каналах в телеграме, если я не отменю команду раз в сутки. Мёртвыйman switch, — сказала она, используя английский термин. — Мёртвый переключатель. Если я исчезну — всё всплывёт.
Он смотрел на неё, и его лицо в свете свечей было похоже на лицо незнакомца. На человека, который видит перед собой не ту девушку, которую когда-то знал, а полководца, готового к тотальной войне.
— Когда ты стала такой? — спросил он шёпотом.
— В тот день, когда тебя похоронили, — без колебаний ответила она.
Тишина. Треск свечей. Где-то за окном проехала машина, луч фар скользнул по потолку и исчез.
— Я не могу позволить тебе сделать это, — сказал он, но в его голосе не было силы приказа. Была лишь горькая констатация факта.
— Ты не можешь меня остановить. Ты можешь только помочь. Или помешать. Выбирай.
Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза. В его позе читалась вся тяжесть лет лжи, страха, одиночества.
— Что ты хочешь сделать?
— Встретиться с ним. Не как шпион. Как переговорщик. Скажу, что у меня есть информация, которая может его уничтожить. И предложу сделку.
— Какую сделку?
— Он оставляет тебя в покое. Отзывает все свои претензии к «ХБК-Арт». Даёт гарантии твоей безопасности. И моей. А я взамен храню его тайну. И оригиналы. Но копии и dead man switch остаются. Как страховка.
— Он никогда не согласится. Он не ведёт переговоров с теми, кого считает ниже себя.
— Тогда мы запускаем план «Б». И обрушиваем ему репутацию. Его образ «отца региона», «благодетеля» разлетится в клочья. Он потеряет всё: связи, контракты, власть. Он это знает. Он не дурак. Он пойдёт на сделку.
Гордеев открыл глаза. В них горел тот самый, старый, опасный огонь. Огонь Степы.
— А если он пойдёт другим путём? Попробует выбить из тебя, где оригиналы? Или найдёт и уничтожит все копии?
— У него не будет времени. Мёртвый переключатель сработает раньше. Я настроила короткие тайм-ауты. И… — она сделала паузу. — Есть ещё одна вещь. Мальчик. Костя. Мы можем найти его. Связаться с ним. Сделать его… нашей страховкой. Если с нами что-то случится, правда дойдёт до него. И он сможет предъявить права на наследство. Это будет последний гвоздь в гроб Силина.
Он резко встал, прошёлся по небольшому пространству кафе, его тень гигантски плясала на стене.
— Ты предлагаешь втянуть в это ребёнка.
— Он не ребёнок. Ему девятнадцать. И он имеет право знать правду о своём отце. Особенно если эта правда может спасти жизни.
Он остановился, упёршись руками в барную стойку, спиной к ней.
— Я ненавижу этот план. Я ненавижу, что ты в центре этого. Я ненавижу себя за то, что не могу тебя остановить.
— Ты можешь, — тихо сказала она. — Прикажи мне уехать. Скажи, что справишься сам. И я уеду. Я доверю это тебе.
Он обернулся. Его лицо было искажено болью.
— Я не могу. Потому что ты права. В одиночку я уже не справлюсь. Он слишком силён. И ты… ты единственный человек, которому я могу доверять. Даже если это доверие ведёт тебя в ад.
— Тогда мы идём вместе, — встала и она. Они стояли друг напротив друга, разделённые столом и свечами, но связанные общим решением. — Завтра я пишу ему. Назначаю встречу. На нейтральной территории, при свидетелях. В том же музее, после рабочего дня. Он придёт. Из любопытства, если не из страха.
Он подошёл к ней, вплотную. Свечи освещали его лицо снизу, делая черты резче, древнее.
— Если с тобой что-то случится, — прошептал он, и его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций, — я убью его. Медленно. Будет не важно, что будет потом со мной. Я уничтожу всё, что он построил. И себя за компанию.
Она подняла руку, почти коснулась его щеки, но не притронулась. Не сейчас. Сейчас они были союзниками, солдатами. Ничем больше.
— Я знаю, — сказала она так же тихо. — Поэтому всё должно пройти гладко. Ложись, Степа. Хоть на одну ночь перестань быть Гордеевым. Просто отдохни.
Он застыл, услышав своё имя. Потом резко кивнул, взял пальто и, не оглядываясь, вышел в чёрный ход.
Катя осталась одна среди пляшущих теней. Она задула свечи, одна за другой. Тьма поглотила комнату, но в ней не было страха. Была только ледяная, выверенная до миллиметра решимость.
У неё был план. У неё был союзник. И у неё была бомба замедленного действия, спрятанная в сейфе и в облаке.
Она вышла на улицу, заперев дверь. Ночь была звёздной и безжалостно холодной.
Завтра начиналась новая игра. И на кону была не только их сломанная любовь, но и их жизни. И жизни тех, кто был с ними связан этой синей, тонкой, смертоносной нитью правды.
Продолжение следует…