На улице такой минус, что даже у памятников зубы стучат. Стою у стеклянной двери кофейни и соображаю: либо сейчас превращаюсь в ледяную скульптуру, либо надо внутрь.
Прорвался. Тепло. Запах зерен, которые кто-то долго мучил, прежде чем сварить. В углу — интересная пара. Папаша и дочка, лет семи.
В суровом взгляде ребенка читается полное осознание мировой несправедливости. Перед ней стоит молочный коктейль — розовый, с пенкой, с какой-то дурацкой вишенкой. Она к нему даже не притрагивается. Смотрит, как на вещдок в деле об испорченном детстве. Ей противно. Не от коктейля — от самой атмосферы этого «праздника». Ей до такой степени противно, что даже трубочка в стакане, кажется, погнулась от морального напряжения.
А папаша… Перед ним честная рюмка водки и графинчик. И он, с какой-то залихватской бравадой, одну за другой — хлоп! Рюмка вверх, выдох в сторону, и глаза такие мутные, будто он пытается рассмотреть дно океана в этом самом заведении.
— Доча, — икает он, — ты пей. Это же клубничный. Самый дорогой заказал...
А доча молчит. Молчит и смотрит. В этом взгляде — всё: и будущие счета за психотерапию, и стыд перед официанткой, и тихая ненависть к этому январскому дню.
Сижу у батареи, грею обмороженный хвост и думаю: «Мужик, ты же сейчас не водку пьешь, ты её доверие закусываешь. Она этот коктейль запомнит на всю жизнь, и не как десерт, а как приговор».
И тут он замечает меня. Его мутный взор фокусируется на моей скромной персоне у батареи. В нем просыпается «гражданин».
— Это что за безобразие?! — взвизгивает он, тыча в меня пальцем, в котором дрожит пустая рюмка. — Мы за что деньги платим?! Уберите этот мусор! Антисанитария! Блохи! Я тут с ребенком, я требую стерильности! Уберите кота, я сказал, а то я за себя не ручаюсь!
Как гром среди ясного неба — является ОНА. Уборщица. Лицо — помесь бульдозера с миноносцем. Швабра наперевес, ведро грохочет, как танк на брусчатке.
— Это что тут за мерзость?! — закричала она, завидев мой скромный силуэт. — У нас тут приличное место! А этот облезлый тут бациллы рассыпает!
Хотел было намекгуть, что в приличном месте мужик нажрался до поросячьего визга. Еще и перед ребенком, а теперь пытается закусить вишенкой из дочкиного стакана, но швабра уже пошла по дуге, напоминая на неизбежный контакт с моей личностью.
Швабра летит мне в бок. Вскакиваю, смотрю на девочку. Она так и не пошевелилась. Всё так же смотрит на отца — молча, страшно, не по-детски. Ей стыдно за него, за уборщицу, за этот коктейль и, кажется, за всю человеческую расу.
И конечно кота вышвырнули в январь.
Снег колючий, как совесть, которой у того мужика нет.
Я брел через сугробы и думал: странная всё-таки штука человеческая логика. Облезлый кот у них - угроза обществу. Пьющий на глазах у ребенка отец — это «клиент всегда прав». Хамка со шваброй — персонал. Девочка с разбитым сердцем — еще маленькая поэтому ничего не поймет.
Тщательнее надо, люди. Тщательнее.
Постскриптум.
А коктейль она так и не выпила. Не лезет он, когда рядом папа превращается в пейзаж.
