В июле 1941 года Берлин был самым спокойным местом в воюющей Европе. Пока на востоке вермахт вбивал танковые клинья вглубь советской территории, в столице Рейха сияли огни ресторанов, работали театры и гремели спортивные арены. Герман Геринг, вальяжно поглаживая лацкан своего расшитого мундира, клялся Гитлеру: «Советская авиация стерта в порошок». Он обещал берлинцам, что ни один вражеский самолет не пересечет границы города. Город жил в сладком плену иллюзий, словно забыв, что меньше чем за тысячу километров на востоке идет кровопролитная бойня. Никто не знал, что в этот момент на далеком балтийском острове люди в замасленных комбинезонах уже готовят «сюрприз», который навсегда изменит правила игры.
Решение, рожденное в огне
Идея казалась безумной. Командующий авиацией ВМФ генерал-лейтенант Семён Жаворонков, анализируя удары по Пиллау, первым предложил: «Нужно лететь на Берлин». Адмирал Николай Кузнецов, взвесив все риски, понял: шансы есть, если использовать острова Моонзундского архипелага как трамплин. Сталин, выслушав доклад, одобрил операцию без долгих раздумий. Самой западной точкой, подконтрольной СССР, оставался аэродром Кагул на острове Эзель (ныне Сааремаа). Сюда, в фактически окруженный врагом тыл, в первых числах августа перебазировались летчики полковника Евгения Преображенского.
Семь тысяч метров одиночества
В четверг 7 августа 1941 года в девять часов вечера на аэродроме Кагул воцарилась тишина, прерываемая лишь ревом моторов пятнадцати бомбардировщиков Ил-4. Флагманскую машину вел сам Преображенский. Полет предстоял немыслимый: 1800 километров над холодными, враждебными водами Балтики. Чтобы остаться недосягаемыми для немецких РЛС и истребителей, экипажи забрались на высоту семь километров.
Там, в стратосфере, температура упала до –40 градусов. Стекла кабин мгновенно затянуло инеем, очки шлемофонов покрылись ледяной коркой, а летчики вынуждены были часами дышать через кислородные маски. В условиях полного радиомолчания любая ошибка штурмана означала гибель в ледяной воде. Но они шли вперед, ориентируясь на остров Рюген и слияние рек Варты и Одера.
«Добро пожаловать», или Немецкий шок
На подлете к Берлину произошло нечто невероятное. Немецкие радары обнаружили эскадрилью, но расчеты ПВО, ослепленные собственной пропагандой, даже не заподозрили неладное. Они были уверены: авиации РККА больше не существует. Немцы приняли советские Ил-4 за свои самолеты и начали семафорить им, предлагая посадку на ближайшие аэродромы. Преображенский молчал.
Берлин сиял. Германское командование, убежденное в своей безопасности, не ввело светомаскировку. Летчики видели город как на ладони: широкие проспекты, освещенные парки и даже искрящие дуги трамваев. В полвторого ночи этот свет сменился вспышками пожаров. Пять самолетов сбросили 250-килограммовые фугасы ФАБ-100 на военно-промышленные объекты центра, остальные десять нанесли удар по порту Штеттин из-за нехватки топлива.
Пробуждение в аду
Немецкая ПВО опомнилась, когда бомбардировщики уже легли на обратный курс. Шквал огня был страшен, но лишь одна машина Александра Курбана получила повреждения; чудом он сумел дотянуть до своей территории. Наутро Берлин проснулся другим городом. Власти пытались лгать, обвиняя англичан, но британцы лишь иронично заметили, что их самолеты в ту ночь не поднимались в воздух из-за погоды.
Письма берлинок на фронт, перехваченные позже, стали лучшей оценкой операции. Анни писала мужу Эрнесту: «Мы находимся словно в аду. В ночь на 8 августа Берлин бомбили не англичане, а русские, мстившие за Москву». Другая жительница, Луиза, признавалась жениху Генриху: «С этого момента я боюсь ночи. Мы прямо-таки отчетливо слышим, как русские летают над нашими головами. Что же будет с нами?». Солдаты вермахта, читая эти строки, осознавали: их тыл больше не является крепостью.
Гитлер был в ярости. 12 августа Кейтель подписал приказ: стереть аэродромы на Сааремаа с лица земли. Но балтийцы успели совершить еще семь налетов. Всего за месяц было выполнено 86 вылетов, из которых 33 достигли Берлина, сбросив 311 авиабомб и вызвав 32 крупных пожара. Последний удар по столице Рейха был нанесен в ночь на 4 сентября 1941 года. Группа полковника Преображенского заплатила высокую цену — 18 самолетов и 7 экипажей. Однако этот подвиг развеял миф о непобедимости люфтваффе и дал советскому народу веру в то, что возмездие неизбежно.