Ирина ответила почти сразу, будто тоже держала телефон в руке — как держат, когда ждут плохих новостей.
— Мам?
— У меня под дверью был конверт, — сказала Валентина Андреевна. Голос у неё звучал странно ровно, как будто он тоже не знал, что делать. — Пишут, что Мишу переводят. Завтра.
Тишина в трубке стала плотной.
— Что значит «переводят»? — спросила Ирина наконец. Вопрос был не про слово. Про то, что оно делает с человеком.
— Значит, что завтра у забора будет другой забор, — сказала Валентина Андреевна. — И ты опять будешь искать его глазами, а тебе будут говорить: «Не положено».
— Это они, — выдохнула Ирина. — Это он… Он так делает всегда. Чтобы я не успела привыкнуть к одному месту. Чтобы мне всё время было куда бежать.
— Ира, — сказала Валентина Андреевна. — Ты куда завтра идёшь?
Ирина молчала секунду, будто выбирала между двумя страхами.
— На встречу, — сказала она. — В одиннадцать. Мне сказали, что «можно обсудить». Я уже не верю словам. Но я пойду.
— Я поеду с тобой, — сказала Валентина Андреевна.
— Мам, не надо, — сразу ответила Ирина, слишком быстро. — Там нельзя…
— Я не пойду вместо тебя, — сказала Валентина Андреевна. — Я просто буду рядом. В коридоре. На скамейке. Ты выйдешь — и я буду.
Ирина снова замолчала. Потом тихо сказала:
— Хорошо.
В этом «хорошо» было не согласие. Было: «Я устала держаться одна».
Утром Валентина Андреевна приехала к Ирине раньше, чем договаривались. Она стояла у подъезда и смотрела на окно на третьем этаже. Там горел свет — желтоватый, домашний. Ирина жила у знакомой, в комнате с чужими обоями и чужими шкафами. Валентина Андреевна каждый раз думала: как можно жить в чужом месте и всё равно оставаться собой.
Ирина вышла в пальто, с туго завязанным шарфом. Волосы убраны, лицо собранное. Если бы не глаза — можно было бы подумать, что она просто идёт на обычную встречу.
— Ты не спала, — сказала Валентина Андреевна.
— Спала, — ответила Ирина и сразу отвела взгляд. — Нормально.
В автобусе они сидели рядом, но молчали. Валентина Андреевна держала сумку на коленях, Ирина — папку с документами. Папка была тонкая, будто туда положили не жизнь, а несколько листов. Но Ирина держала её так, как держат что-то единственное.
— Мам, — сказала она уже почти у здания. — Пожалуйста. Ничего не говори, если тебя не спрашивают.
— Я умею молчать, — ответила Валентина Андреевна.
Она действительно умела. Всю жизнь молчала там, где нужно было говорить. Теперь ей хотелось научиться другому, но она понимала: Ирина должна сделать этот шаг сама.
Здание было обычное: коридор, лампы дневного света, стол у входа, где сидела женщина с лицом «я тут для порядка». Она спросила фамилию, посмотрела в список и кивнула.
— Ожидайте, — сказала она.
Ирина села на стул у стены. Валентина Андреевна — рядом, чуть в стороне. Люди ходили туда-сюда, говорили тихо, как будто в таких местах громко говорить нельзя — вдруг услышит сама беда.
Ирина смотрела перед собой. Пальцы её не лежали спокойно: то сжимали край папки, то отпускали.
— Ира, — прошептала Валентина Андреевна. — Дыши.
— Я дышу, — ответила Ирина и вдруг улыбнулась, но улыбка была короткая, как у человека, которому неловко, что ему помогают.
Через двадцать минут дверь открылась.
— Ирина Павловна, — позвали.
Ирина встала. На секунду повернулась к матери.
— Если я выйду и скажу «всё», — сказала она тихо. — Это будет значит, что всё плохо.
— Я пойму, — ответила Валентина Андреевна.
Ирина вошла.
Валентина Андреевна осталась в коридоре одна. Она смотрела на дверь и думала о конверте. О печатных буквах. О том, как быстро можно написать «завтра» чужой рукой.
Время тянулось. Она слышала голоса за дверью, но слова не разбирались. Иногда — смех в коридоре у кого-то другого, неуместный, потому что люди смеются не от счастья, а от усталости.
Наконец дверь открылась.
Ирина вышла. Лицо было белее обычного. Глаза — сухие. Это было страшнее слёз.
— Ну? — спросила Валентина Андреевна.
Ирина не ответила сразу. Потом прошептала:
— Они сказали, что перевод — «в интересах ребёнка». И что если я буду «вести себя спокойно», мне дадут… время.
— Какое время? — Валентина Андреевна уже знала, что это слово будет чужим.
— Пятнадцать минут, — сказала Ирина. — Два раза в неделю. В присутствии… — она запнулась. — В присутствии сотрудника.
Валентина Андреевна медленно выдохнула.
— Пятнадцать минут… — повторила она. — Это они так меряют маму?
— Мам, — Ирина вдруг схватила её за рукав. — Не сейчас. Пожалуйста. Если я начну… — она не договорила.
Валентина Андреевна кивнула.
— Хорошо. Мы возьмём эти пятнадцать минут, — сказала она. — Мы возьмём всё, что дают. И будем жить дальше.
Ирина посмотрела на неё так, будто не верила, что можно говорить «жить дальше», когда у тебя забирают даже место у забора.
— И ещё, — добавила Ирина тихо. — Они не сказали, куда переводят. Сказали, что мне сообщат «в установленном порядке». То есть… потом.
Валентина Андреевна поняла: конверт был предупреждением не для неё. Конверт был сообщением Ирине — через неё. Чтобы Ирина знала: они могут дотянуться до любого. Даже до матери.
На следующий день Валентина Андреевна снова пошла к детсаду. Не потому что верила, что Миша будет там. Потому что хотела увидеть пустое место — чтобы не придумывать.
У забора было тихо. Другие дети бегали, кто-то плакал, кто-то смеялся. Жизнь не знала про их перевод.
Ольга Николаевна увидела Валентину Андреевну и подошла.
— Они уже увезли, — сказала она. — Утром. Рано. Его даже не заводили в группу. Сразу посадили в машину.
— Он плакал? — спросила Валентина Андреевна и сама удивилась вопросу. Она не хотела знать. Но спрашивала.
Ольга Николаевна покачала головой.
— Он держался, — сказала она. — Он спросил: «А бабушка где?» Я… — она опустила взгляд. — Я сказала, что вы заняты.
Валентина Андреевна закрыла глаза на секунду.
— Спасибо, — сказала она. — Просто… спасибо.
Ольга Николаевна посмотрела на неё и вдруг сказала:
— Валентина Андреевна… Я вам не должна… Но я видела на куртке у мальчика наклейку. Там было написано название другого сада. Я не уверена. Но… — она быстро проговорила и словно испугалась собственных слов. — Я ничего не говорила, понятно?
Валентина Андреевна не ответила сразу. Она почувствовала, как у неё в груди что-то дрогнуло — не радость, а возможность.
— Понятно, — сказала она.
Ольга Николаевна отошла, как будто между ними никогда не было этого разговора.
Валентина Андреевна достала тетрадь. Нашла ручку. Записала название, которое услышала. Почерк получился кривой.
Потом набрала Ирину.
— Ира, — сказала она. — Я, кажется, знаю, куда.
Ирина не спросила «как». Она сразу сказала:
— Назови.
Валентина Андреевна назвала.
Ирина выдохнула так, будто впервые за много недель ей дали координату воздуха.
— Я поеду, — сказала она.
— Не одна, — ответила Валентина Андреевна. — Я с тобой.
Ирина молчала секунду, потом тихо сказала:
— Спасибо.
Новый детсад оказался в другом районе — дальше, холоднее, чужее. Там был другой забор: выше, плотнее, без удобной щели между прутьями, куда можно просунуть руку.
У калитки стояли родители, которых Валентина Андреевна не знала. Ирина стояла рядом с ней, держала сумку так, будто в ней лежало сердце.
— Мам, — сказала Ирина. — Я не знаю, что я ему скажу.
— Скажешь правду, — ответила Валентина Андреевна. И тут же поняла, что это слишком просто. — Скажешь так, как сможешь.
Ирина кивнула.
Они стояли у забора, и время тянулось. Валентина Андреевна ловила себя на том, что слушает каждый звук со двора: вдруг услышит Мишин голос.
И услышала.
Не сразу. Сначала — смех, крики, чужие слова. Потом — знакомое «бабушка», произнесённое не громко, а как будто в себя.
Миша стоял у окна первого этажа. Лицо прижато к стеклу, ладошка распластана, как у рыбки в аквариуме. Он смотрел не на взрослых — на воздух между ними.
Ирина шагнула вперёд так резко, что Валентина Андреевна успела только удержать её за рукав.
— Миша… — прошептала Ирина. Голос не вышел. Просто воздух.
Миша заметил. Глаза его расширились. Он сначала не поверил, потом улыбнулся так, будто внутри у него включили свет.
Он исчез из окна и через минуту выбежал на площадку. Подбежал к забору. Схватился за прутья.
— Мама! — сказал он громко.
Ирина подалась к нему, как будто хотела перелезть через железо.
— Мишенька, — сказала она. — Привет, мой хороший.
Миша смотрел на неё и вдруг спросил — так же просто, как вчера про кашу:
— А ты теперь будешь приходить?
Ирина замерла. Вопрос был не про график. Про мир.
— Буду, — сказала она. — Я буду приходить.
Миша нахмурился, будто вспоминая что-то важное.
— А почему ты не приходила? — спросил он.
Ирина открыла рот, но слова не вышли. Она посмотрела на Валентину Андреевну, как человек, который просит подсказку не по смыслу, а по жизни.
И Валентина Андреевна поняла: сейчас нельзя говорить «папа». Нельзя говорить «бумаги». Нельзя говорить ничего, что ребёнок не унесёт как камень.
— Потому что взрослые ошибаются, — сказала Валентина Андреевна тихо, глядя на Мишу. — Иногда они делают глупости. Но мама тебя любит.
Миша подумал, словно это нужно было примерить на себя.
— Мама любит, — повторил он, как будто проверял.
Ирина кивнула.
— Люблю, — сказала она. — Очень.
В этот момент к ним подошла воспитательница — незнакомая женщина с усталым лицом. Она улыбнулась Мише, потом посмотрела на Ирину.
— Вы кто? — спросила она вежливо, но настороженно.
Ирина выпрямилась.
— Я мама, — сказала она. — Ирина.
Воспитательница кивнула, но в её взгляде не было «конечно». Было: «мне нужно понять, можно ли».
— У нас… — начала она, потом остановилась. — Вам нужно обратиться к заведующей.
Ирина кивнула.
— Я обращалась, — сказала она. — Мне назначены встречи. Пятнадцать минут.
Воспитательница чуть расслабилась, будто слово «назначены» ей всё объяснило.
— Тогда вам сюда, — сказала она и показала в сторону входа. — Только… не сейчас. Не при детях. Я вас позову.
Ирина вернулась к забору. Миша смотрел на неё, будто боялся, что она исчезнет.
— Ты не уйдёшь? — спросил он.
— Я тут, — сказала Ирина. — Я рядом.
— А бабушка тоже? — спросил он и посмотрел на Валентину Андреевну.
— Я тоже, — сказала Валентина Андреевна.
Миша кивнул, как будто это теперь было правильно: мама и бабушка рядом, значит, так и должно быть.
И тут на площадке появилась Людмила Сергеевна.
Она шла быстро, как всегда. Подошла к воспитательнице, что-то сказала. Потом увидела Ирину и Валентину Андреевну.
На секунду её лицо стало жёстким, но она тут же взяла себя в руки.
— Ирина, — сказала она. — Ты зачем сюда пришла?
Ирина не отступила.
— За сыном не приходят «зачем», — сказала она тихо. — К сыну приходят.
— У тебя нет права, — сказала Людмила Сергеевна. — Всё решено. Не порть ребёнку режим.
Слово «режим» было её любимым. Оно заменяло ей всё человеческое.
Миша смотрел на них и вдруг произнёс неожиданно взрослое:
— Не ругайтесь.
Ирина вздрогнула.
— Мы не ругаемся, — сказала она и улыбнулась ему. — Мы разговариваем.
Миша подумал.
— Тогда разговаривайте тихо, — сказал он. — А то мне страшно.
Ирина опустила глаза. Валентина Андреевна почувствовала, как у неё в груди опять сжалось: ребёнок уже знает слово «страшно» рядом со взрослым разговором.
Воспитательница подошла и сказала:
— Миша, иди к ребятам. Сейчас будем обедать.
Миша не хотел уходить.
— Мама… — начал он.
— Я буду тут, — быстро сказала Ирина. — Я подожду. И ты иди кушать.
Миша ещё секунду держался за прутья, потом отпустил. Перед тем как уйти, он вдруг сунул руку в карман и достал маленькую бумажку.
Рисунок. Новый.
Он просунул его между прутьями — там, где был маленький зазор.
— Это тебе, — сказал он Ирине.
Ирина взяла. На рисунке был круг и рядом ещё один, и две палочки, и кривое слово, которое он уже умел узнавать: «мама». А рядом — ещё одно: «я».
Ирина прижала рисунок к груди так, будто это не бумага, а доказательство, что она существует для него.
Людмила Сергеевна отвернулась, будто ей стало неприятно. Она не любила вещи, которые нельзя измерить режимом.
Пятнадцать минут им дали на следующий день.
Комната для встреч была маленькая: стол, два стула, окно с жалюзи. Сотрудница сидела у двери с блокнотом. Не строгая, но присутствующая. Её присутствие само по себе делало из встречи что-то официальное.
Ирина вошла первой. За ней — Миша, которого привела воспитательница. Он сначала не понял, что можно обнять. Стоял, как будто ждал команды.
Ирина опустилась на корточки.
— Мишенька, — сказала она. — Иди ко мне.
И он пошёл. Не сразу бегом, как раньше. Осторожно, как дети идут туда, где боятся, что их не поймают. Потом, уже на полпути, сорвался и бросился ей на шею.
Ирина прижала его к себе, но не плакала. Она держалась. Потому что рядом был блокнот, дверь, время.
— Ты пришла, — сказал Миша ей в волосы. Не вопрос. Факт.
— Пришла, — ответила Ирина. — Я буду приходить.
— А ты где была? — снова спросил он. Он был упорный. Вопрос жил в нём.
Ирина посмотрела на Валентину Андреевну. Та стояла у стены, потому что ей не положено было сидеть. Но её всё-таки пустили — как «сопровождающую». Валентина Андреевна понимала: это сделали не из доброты. Просто так проще контролировать.
— Я была далеко, — сказала Ирина медленно, выбирая слова. — Но я всё время думала о тебе.
— А почему далеко? — спросил Миша.
Ирина сжала губы.
— Потому что взрослые… — начала она.
Сотрудница у двери чуть кашлянула. Не строго. Напоминанием.
Ирина поняла. Она опустила взгляд на Мишу.
— Потому что так получилось, — сказала она. — Но теперь я буду рядом. Мы будем делать так, чтобы я приходила.
Миша нахмурился. Он не любил «так получилось». Это слово не отвечает. Но он почувствовал другое — то, как Ирина держит его, как она пахнет, как она тёплая.
— Ты не уйдёшь? — спросил он тихо.
— Я уйду сегодня, потому что у вас обед, — сказала Ирина. И быстро добавила: — Но я вернусь. В другой день. Я не исчезну.
Миша смотрел на неё, будто пытался понять, можно ли верить «вернусь».
— А бабушка? — спросил он.
— Бабушка тоже, — сказала Ирина.
Валентина Андреевна почувствовала, как у неё дрогнул подбородок. Она отвернулась к окну, чтобы никто не видел.
Пятнадцать минут закончились быстро. Сотрудница сказала:
— Время.
Это слово было самым холодным в комнате.
Ирина ещё раз обняла Мишу, будто хотела оставить на нём свой запах, чтобы он не забывал, что она была настоящая.
— Я люблю тебя, — сказала она тихо.
— И я, — ответил Миша.
Его забрали. Дверь закрылась.
Ирина осталась стоять посреди комнаты с рисунком в руках — как с паспортом своей материнской жизни.
Они начали жить по этим пятнадцати минутам. Как по расписанию электричек: ждёшь, готовишься, считаешь, и потом — короткий кусочек счастья, который нельзя продлить.
Валентина Андреевна каждый раз вязала перед встречей. Варежки наконец-то пошли. Она вязала не потому, что Мише нужны были варежки. А потому что ей нужно было делать что-то, что растёт. Что не отменяют бумажкой.
Ирина стала говорить меньше. Она перестала объяснять и оправдываться. Она просто делала: приходила, ждала, входила, обнимала, возвращалась домой и садилась на край кровати, будто проверяя, не провалится ли под ней жизнь.
Однажды, после встречи, Миша сказал Ирине:
— Мама, а ты теперь хорошая?
Ирина застыла.
— Почему ты так спрашиваешь? — спросила она.
Миша пожал плечами.
— Потому что бабушка Люда сказала, что ты плохая и ушла, — сказал он буднично, как будто пересказывал, что на обед был суп.
Ирина закрыла глаза на секунду. Валентина Андреевна стояла у стены и чувствовала, как у неё в груди поднимается волна — не злость даже. Боль от того, как легко взрослые вкладывают в детскую голову слова «плохая» и «хорошая», будто это цвета карандашей.
Ирина присела на корточки, взяла Мишу за руки.
— Послушай, — сказала она тихо. — Я не плохая. И не хорошая. Я — мама. Я могу ошибаться. Но я тебя люблю. И я прихожу.
Миша смотрел внимательно.
— А почему ты уходила? — спросил он снова.
Ирина поняла: он будет спрашивать, пока не получит ответ, который сможет держать.
Она посмотрела на Валентину Андреевну. Та едва заметно кивнула: говори просто.
— Потому что я не знала, как правильно, — сказала Ирина. — Я думала, что если я уйду, всем станет легче. Но оказалось, что так не бывает. И теперь я учусь делать так, чтобы мы были вместе.
Миша подумал. Потом спросил:
— А папа знает?
Ирина замерла. Время было. Блокнот был. Дверь была.
— Папа знает, что я прихожу, — сказала она.
— А он злится? — спросил Миша.
Ирина улыбнулась — не ему, а своей попытке держаться.
— Папа бывает разный, — сказала она. — Но это не про тебя. Это взрослое.
Миша снова подумал. Потом вдруг обнял её.
— Ты приходи, — сказал он в её плечо. — Я тебя жду.
Ирина крепко прижала его к себе.
— Я приду, — сказала она. — Обязательно.
Сотрудница у двери сказала:
— Время.
Ирина отпустила Мишу. Он ушёл, оглядываясь.
В коридоре Ирина остановилась и вдруг тихо сказала матери:
— Мам, он уже повторяет их слова. «Плохая». «Хорошая». «Злится». Он как будто живёт в чужих оценках.
Валентина Андреевна взяла её за руку.
— Поэтому ты и должна приходить, — сказала она. — Чтобы у него были не только их слова.
Ирина кивнула.
Через месяц им дали не только комнату, но и прогулку — под наблюдением, но на улице. Это было почти счастье: воздух, деревья, снег, который скрипит под ногами.
Миша шёл между Ириной и Валентиной Андреевной, держась за обе руки. Ему казалось, что так и должно быть. Он не понимал, что это привилегия, отмеренная чужими решениями.
— Мама, — сказал он, когда они вышли к забору детсада. — Тут другой забор.
— Да, — сказала Ирина. — Другой.
Миша посмотрел на прутья, на калитку, на площадку.
— А я место оставлял там, — сказал он вдруг. — У старого забора.
Ирина присела, чтобы быть на одном уровне.
— Я знаю, — сказала она. — Я видела. Бабушка мне передавала.
Миша кивнул, будто это было важнее любого «порядка».
— А тут можно место оставить? — спросил он.
Ирина улыбнулась.
— Можно, — сказала она. — Только место — это не железо. Место — это когда ты ждёшь и тебе отвечают.
Миша подумал.
— Тогда я тут тебе место оставлю, — сказал он и постучал пальцем по пруту. — Тут.
Ирина взяла его ладонь и прижала к своей щеке.
— Спасибо, — сказала она.
Валентина Андреевна смотрела на них и думала, что слова «спасибо» иногда говорят не за действие, а за то, что человек вообще существует рядом.
В тот вечер, когда они вернулись домой, у Валентины Андреевны снова лежал конверт под дверью.
Она подняла, развернула, посмотрела. Внутри было всего несколько строк.
«Просьба соблюдать порядок. Любые попытки самовольных контактов будут расценены…»
Она не дочитала. Потому что поняла: это письмо не про правила. Это письмо про страх.
Она положила его на стол рядом с варежками, рядом с тетрадью, рядом с рисунками.
И впервые не почувствовала, что бумага сильнее.
Она набрала Павла.
Он ответил быстро, будто ждал.
— Да?
— Я звоню не спорить, — сказала Валентина Андреевна. — Я звоню сказать: я буду рядом с Ириной. И с Мишей. Тихо. Без скандалов. Но буду.
Павел помолчал.
— Вам же объяснили, — сказал он. — Вы только ухудшаете.
— Ухудшает не моё присутствие, — сказала Валентина Андреевна. — Ухудшает то, что ребёнок спрашивает, а вы ему отвечаете чужими словами.
— Вы лезете не туда, — сказал Павел холоднее.
— Я лезу туда, где мой внук, — ответила Валентина Андреевна.
Павел выдохнул.
— Мама, — сказал он. И на секунду это слово прозвучало по-настоящему, как раньше. — Не делайте глупостей.
— Я как раз перестала их делать, — сказала Валентина Андреевна.
Она отключила телефон и почувствовала, что у неё руки не дрожат.
Прошло ещё несколько недель. Пятнадцать минут стали двадцатью. Потом — полчаса. Никто не говорил, что это победа. Просто жизнь чуть-чуть расширилась, как будто кто-то отпустил ремень на груди.
Миша всё равно спрашивал.
Однажды он спросил у Валентины Андреевны, когда она стояла у забора:
— Бабушка, а мама теперь всегда будет?
Валентина Андреевна посмотрела на него и поняла: он спрашивает не про «всегда». Он спрашивает, можно ли снова доверять.
— Мама будет, — сказала она. — Потому что мама идёт к тебе. Каждый раз.
— А если папа скажет «нельзя»? — спросил Миша.
Валентина Андреевна сжала его маленькую ладонь через прутья и ответила так, как могла, не вкладывая в него страх.
— Тогда мама всё равно будет искать дорогу, — сказала она. — И бабушка тоже.
Миша подумал. Потом кивнул, как будто это была самая важная информация на свете.
— Тогда я ждать буду, — сказал он.
Весной они впервые встретились не в комнате и не у забора, а в парке — по разрешённому времени, но без ощущение камеры в затылке. Миша бегал по дорожке, приносил Ирине палочки, показывал лужи, рассказывал, что у них в группе новый мальчик.
Ирина смотрела на него так, будто училась заново быть матерью не по пятнадцати минутам, а по дыханию.
— Мам, — сказала Ирина Валентине Андреевне, когда Миша убежал к лавочке. — Я всё время боюсь, что это снова отберут.
— Бояться — нормально, — сказала Валентина Андреевна. — Но ты теперь не одна.
Ирина кивнула и вдруг тихо улыбнулась.
— Знаешь, что он мне сказал вчера? — спросила она.
— Что?
— «Мама, ты сегодня придёшь?» — сказала Ирина. — Не «почему не приходишь». А «сегодня придёшь».
Валентина Андреевна почувствовала, как у неё защипало в глазах.
Слово «сегодня» было маленьким. Но оно значило: ребёнок начал верить, что день не закончится пустотой.
Миша подбежал, запыхавшийся.
— Мама! — крикнул он. — Пойдём! Я тебе покажу, где мои качели!
— Пойдём, — сказала Ирина и протянула ему руку.
Он взял.
И Валентина Андреевна вдруг поняла, что самое важное сейчас — не бумага, не конверты, не чужие слова. Самое важное — чтобы у ребёнка снова было простое, тёплое ощущение: мама приходит.
Миша побежал вперёд, таща Ирину за собой, как тянут дети взрослых в жизнь.
Ирина оглянулась на Валентину Андреевну и коротко улыбнулась — так, как улыбаются не от радости, а от того, что выдержали.
— Бабушка! — крикнул Миша через плечо. — Ты тоже иди! Я всем место оставил!
— Иду, — ответила Валентина Андреевна.
И пошла следом, потому что теперь у них было не только место у забора.
У них было сегодня.