До всяких разысканий, о которых я тоже скажу, меня до слёз пронзил пафос традиционализма, сквозящий в таких стихах, услышанных нечаянно с экрана телевизора.
Луговской
Курсантская венгерка
Сегодня не будет поверки.
Горнист не играет поход.
Курсанты танцуют венгерку, -
Идёт девятнадцатый год.
.
В большом беломраморном зале
Коптилки на сцене горят,
Валторны о дальнем привале,
О первой любви говорят.
.
На хорах просторно и пусто,
Лишь тени качают крылом,
Столетние царские люстры
Холодным звенят хрусталём.
.
Комроты спускается сверху,
Белесые гладит виски,
Гремит курсовая венгерка,
Роскошно стучат каблуки,
.
Летают и кружатся пары –
Ребята в скрипучих ремнях
И девушки в кофточках старых,
В чинёных тупых башмаках.
.
Оркестр духовой раздувает
Огромные медные рты.
Полгода не ходят трамваи,
На улицах склад темноты.
.
И холодно в зале суровом,
И надо бы танец менять,
Большим перемолвиться словом,
Покрепче подругу обнять.
.
-Ты что впереди увидала?
-Заснеженный, чёрный перрон,
Тревожные своды вокзала,
Курсантский ночной эшелон?
.
Заветная ляжет дорога
На юг и на север – вперёд.
Тревога, тревога, тревога!
Россия курсантов зовёт.
.
Навек улыбаются губы
Навстречу любви и зиме,
Поют беспечальные трубы,
Литавры гудят в полутьме.
.
На хорах – декабрьское небо.
Портретный и рамочный хлам
Четвёртку колючего хлеба
Поделим с тобой пополам.
.
И шелест потёртого банта
Навеки уносится прочь –
Курсанты, курсанты, курсанты,
Встречайте прощальную ночь!
.
Пока не качнулась манерка*,
Пока не сыграли поход,
Гремит курсовая венгерка…
Идёт
девятнадцатый год.
1940
*Манерка - походная металлическая фляжка с привинчивающейся крышкой в виде стакана.
Год в телевизоре не прозвучал. ТВ-канал был не антироссийский. Славились кто-то, вроде кадетов (?). Нет негативного тона в словах про «царские люстры». И – по бедности («Коптилки», «в кофточках старых, / В чинёных тупых башмаках», «Полгода не ходят трамваи») – ясно, что это – Советская Россия в белогвардейском кольце фронтов. Когда там была минимальной советская территория в гражданскую войну?
Я нашёл текст стихотворения, и обнаружил там сакраментальный 1940-й год. И как-то выпал в осадок. В марте 1940 была закончена финско-советская война, но все ждали войны с Германией (с потрясениями не слабее, чем в 1918-1919). Даже моя мама с неполным средним образованием ждала: иначе у меня был бы братик или сестричка.
Но неужели Луговской предвидел будущее - поворот к традиционализму (к почитанию русской военной истории, к некому примирении с церковью, даже, как оказалось, что: «нацистам не удалось увлечь за собой большую часть эмиграции» (https://www.stena.ee/blog/russkie-emigranty-o-nachale-velikoj-otechestvennoj).
Чтоб сказать себе: «да», - мне надо было что-то увидеть своими глазами. И я увидел.
Вот он, большой беломраморный зал с царскими люстрами.
Это сохранившийся до настоящего времени интерьер Николаевского кавалерийского училища, где в 1919 году учились на 1-х Петроградских кавалерийских курсах комсостава РККА курсанты, брошенные в пешем строю отбивать наступление Юденича.
Плакатный след массового характера этих курсов красных командиров.
То есть Луговскому не надо было даже особых умственных усилий, чтоб воспеть накануне ВОВ её традиционалистскую ноту, так актуальную сегодня.
Такая нота, наверно, парадоксальна в чём-то, раз я разнюнился так не политкорректно относительно моего ригористического внутреннего мира.
Или навсегда исчезающий миг переживания «первой любви», наверно, превратило моё подсознание, клюющее всегда на метафизику, в обстоятельство, точащее слёзы. На фоне скорой-скорой уже нежизни моей.
Не знаю…
24 января 2026 г.