Дверь московской квартиры едва не вылетела с петель. По ней колотили кулаки, грубо, по-хулигански. Соседи уже тянулись к телефону — вызвать милицию, но остановились, разглядев «бандитов». В старых ватниках и лохмотьях стояли самые популярные артисты страны: Андрей Миронов с картонкой на шее «Нам татарам лишь бы даром», Григорий Горин с плакатом «А я хуже татарина», Аркадий Хайт с авоськами выпивки. Когда дверь открылась, Горин процедил сквозь зубы: «Сволочь дома?».
Такими методами друзья поздравляли Игоря Квашу с днём рождения, который тот наотрез отказывался отмечать. Ворвавшись в квартиру, они расстелили газеты прямо на полу, уселись кружком и принялись пировать, демонстративно игнорируя хозяина. Кваша бегал вокруг, умоляя пересесть за стол — бесполезно. Друзья знали: если их Игорь грустит, нужно бросать всё и мчаться его вытаскивать, пусть даже в костюмах нищих.
Да, он мог быть невыносимым, вспыльчивым, мрачным. Но за этой маской скрывался ранимый человек, чьё детство закончилось слишком рано — в тот момент, когда сильные руки отца подбросили его к потолку в последний раз.
Отец ушёл на войну и не вернулся. Точнее — вернулся, но только на бумаге.
Владимир Ильич Кваша, доктор химических наук, имел бронь. Мог спокойно работать в тылу. Но совесть не позволяла сидеть сложа руки. «Меня берут! Пойду защищать тебя с мамой!» — радостно кричал он сыну, подбрасывая мальчика к потолку. Это было последнее яркое воспоминание. Вскоре семью эвакуировали в Сибирь.
Там, вдали от дома, десятилетний Игорь впервые вышел на сцену — сыграл Морозко для раненых в госпиталях. Видел, как светлеют их лица. Возможно, тогда и понял силу искусства. Но мысли об отце не отпускали. Детская логика была простой: папа на фронте — надо ехать к нему. В 1943-м Игорь подбил друзей на побег. Собрали пожитки, пробрались в эшелон с военной техникой. Уже почти уехали. . . но патруль обнаружил «диверсантов» раньше времени.
Игорь продолжал ждать. Каждый день. Каждый час. Верил, что отец постучит в дверь. С этой верой они с мамой вернулись в Москву после войны.
Но Владимир Ильич погиб ещё в 1942-м под Ленинградом.
Мать скрыла похоронку. Год за годом мальчик жил надеждой — папа вернётся, обязательно вернётся. Эта вера держала его. И когда в двенадцать лет Дора Захаровна не выдержала и призналась, мир рухнул. «В тот момент у меня закончилось детство», — скажет Кваша много лет спустя.
Осиротевший сын стал неуправляемым. Учился из рук вон плохо, прогуливал, дерзил. Мать, блестящий педагог-дефектолог, с чужими сложными детьми творила чудеса, а с собственным сыном справиться не могла. Зато отцовские методы работали даже после его смерти.
Владимир Ильич когда-то придумал гениальный трюк: записывал «обращения» на пластинку. Дома включался граммофон, и из трубы раздавался голос диктора: «Говорит станция Коминтерна. Мы начинаем передачу про мальчика Игоря Квашу, который плохо себя ведёт. . . ». Игорь верил безоговорочно. Однажды серьёзно спросил у бабушки: «А Сталин тоже про меня слышал?». Голос отца, записанный на винил, продолжал воспитывать его с того света.
А тем временем Москва встретила их совсем не салютами.
Переулки старого Арбата в те годы напоминали пороховую бочку. Дверь в дверь жили дети профессоров и карманники, музыканты и отчаянная шпана. Маленький Игорь быстро усвоил: дашь слабину — сживут со свету. Некоторые пацаны прятали лезвия в ботинках. Выжить можно было только имея стальной стержень.
Эта уличная академия закалила характер навсегда. Там, в арбатских лабиринтах, сформировалась та неуступчивость, которая спустя годы будет приводить в ужас театральных чиновников. Кваша научился не отводить взгляд и идти напролом.
Спасение от душевной боли пришло неожиданно — из соседнего подъезда.
Светлана Мизери.
Они вместе ходили в театральный кружок, вместе грезили о сцене. Детская симпатия к шестнадцати годам превратилась в первую любовь. Однажды, идя по бульвару, Игорь резко остановил её, поцеловал и заявил: «Нам надо пожениться». Просто. Безапелляционно.
Конечно, в шестнадцать никто не позволил бы, пришлось ждать совершеннолетия. Оба поступили в святая святых — Школу-студию МХАТ. Горели профессией, поддерживали друг друга. Казались идеальной парой.
Но семейная лодка разбилась почти сразу. Игорь был душой компании, вокруг постоянно толпились друзья. Светлана тяготилась шумом, бесконечным потоком гостей. Парадокс: оба учились в одном месте, горели одной профессией, но дома становились чужими. Она всё чаще сбегала к родителям. Свекровь пыталась склеить осколки: «Не глупи, возвращайся!». Но однажды Светлана просто не вернулась. Брак «рассосался сам собой».
Зато в Школе-студии он нашёл того, кто стал ближе брата.
Игорь Кваша и Олег Ефремов. Две одержимые одной безумной идеей. Они не хотели играть в академическом театре с его нафталином и пыльными традициями. Грезили о своём — живом, современном, дышащем в унисон со временем.
Связь была настолько сильной, что они дали друг другу клятву. На обрывке бумаги написали: «Мы, Игорь и Олег, понимаем, что это решает нашу жизнь. Клянёмся всё отдать для нашей цели и не отступать!». Для кого-то — студенческий максимализм. Для Игоря — священный документ, который он хранил всю жизнь.
Рождение «Современника» больше напоминало деятельность заговорщиков. Днём они играли небольшие роли во МХАТе, куда их распределили, а ночью — настоящая жизнь. Запирались в аудиториях, репетировали до изнеможения. До трёх-четырёх утра. Вахтёры выгоняли — шли в общежитие, продолжали там шёпотом. Игнорировали усталость, сон, правила. Двигала только фанатичная вера.
И рядом всегда была она — Галина Волчек.
Их духовная близость была настолько очевидной, что окружающие принимали их за брата и сестру. И артисты этим пользовались до абсурда.
Лето 1956-го, съёмки в Коктебеле. Старенькая хозяйка гостиницы предлагает комнату с одной кроватью.
— Не страшно, мы брат и сестра, — не моргнув глазом, врут они.
Волчек легла на кровать, Кваша устроился на полу. Но ночь холодная, он промёрз до костей. Галина позвала: «Ложись ко мне». Утром хозяйка застала «родственничков» под одним одеялом. Скандал! С криками о разврате выгнала их на улицу. Для них — лишь повод посмеяться, как тесно переплелись судьбы, оставаясь кристально чистыми.
Именно Волчек сыграла Купидона.
Во время крымских гастролей заговорщически шепнула: «Скоро приедет замечательная девчонка, познакомлю». Этой девчонкой оказалась Татьяна Путиевская — студентка мединститута, падчерица драматурга Александра Штейна. Волчек организовала встречу. Магия сработала мгновенно.
Но роман развивался под стук колёс. Квашу срочно вернули с гастролей в Москву — началась эпоха писем. На каждой станции он бежал отправлять весточку. Обычно короткие: «Скучаю. Люблю». Но однажды, окрылённый чувствами, написал: «Люблю тебя, ёжик».
Вернувшись в купе, схватился за голову. Почему «ёжик»?! Откуда?! Всю дорогу мучился, представляя её реакцию. Но Татьяна только рассмеялась. «Теперь всю жизнь будешь "Ёжиком"», — нахмурился артист. И слово сдержал — прозвище осталось навсегда.
Предложение сделал на эскалаторе станции «Площадь Революции». Она согласилась сразу. А в ЗАГСе случился курьёз.
— Не возьму твою фамилию.
— Почему?!
— Когда на двери кабинета «Путиевская», пациент знает — женщина-врач. А если «Кваша» — кто там сидит?
Игорь, опаздывавший на репетицию, махнул рукой: «Пусть будет Путиевская!».
Обретя тыл дома, он с удвоенной энергией бросился в общественные битвы.
Мягкий «Ёжик» дома, в кабинетах начальства превращался в разъярённого льва. Когда встал вопрос о звании, коллеги избрали его председателем месткома. И дирекция взвыла.
Кваша оказался не формальным председателем «для галочки», а настоящим кошмаром администрации. Топал ногами, багровел, требовал путёвки, квартиры, премии для актёров. Заставил перенести отпуск всей труппы с сентября на август — просто потому что актрисам-матерям нужно было собрать детей в школу.
«Кваша впадал в ярость, долго доказывал правоту, а на следующий день обязательно приносил газету со статьёй о себе и гордо говорил: "Вот видишь, я-то был прав!"» — вспоминала актриса Елена Миллиоти.
Такая принципиальность привлекла внимание Лубянки.
Его круг общения давно был отмечен красным карандашом в папках КГБ. Кваша открыто дружил с «неблагонадёжными», встречался в Париже с опальным Виктором Некрасовым. Накануне первых зарубежных гастролей «Современника» власти всерьёз обсуждали сделать его невыездным. Пришла анонимка: Кваша и Валентин Гафт планируют побег из страны.
На экстренном собрании чиновники давили, требуя оставить «подозрительных» в Москве. Но коллектив встал горой за своих. Гастроли состоялись. Кваша жил под постоянным прицелом органов, но никогда не позволял страху диктовать, с кем дружить и что говорить.
Но самый болезненный удар нанёс не КГБ.
1970 год. Олег Ефремов объявил об уходе из «Современника» во МХАТ. Цель — спасение академического театра. Он звал с собой весь костяк труппы.
Для Кваши это был гром среди ясного неба. Он взывал к совести друга, к их клятве. «Ну нельзя спасти театр, в котором главное — партийная организация!» — горячо убеждал он. Бесполезно.
Это был не просто творческий развод. Это был крах мира, который они строили вместе. Кваша, Волчек, Дорошина отказались уходить. Остались в осиротевшем «Современнике», чувствуя горечь предательства.
Та самая клятва на обрывке бумаги превратилась в свидетельство измены. «Природа не дала Ефремову одной способности — любить по-настоящему. Горячо любит, пока рядом, пока есть общее дело, а потом всё уходит в песок. . . » — скажет Игорь сыну много лет спустя.
Окончательно мосты сожгли позже. Кваша узнал, что Ефремов не организовал достойного прощания с их общим учителем Виталием Виленкиным. Для человека чести это было последней каплей. «Вот этого я Ефремову точно никогда не прощу».
Кино предложило отдушину.
Парадоксально, но интеллигентнейшего Квашу режиссёры видели идеальным кандидатом на роли проходимцев и циников. Амплуа «обаятельного мерзавца» принесло ему всенародную любовь. Бургомистр в «Том самом Мюнхгаузене», пастор в «Человеке с бульвара Капуцинов» — его злодеи затмевали положительных героев.
На площадке он преображался. Обожал выполнять трюки сам, отказываясь от дублёров. В «Достоянии республики» лихо скакал на лошади и падал с неё, рискуя здоровьем ради кадра.
Но дома великий артист был беспомощен как ребёнок.
Его хозяйственная активность ограничивалась годовым ритуалом: доставал из-под кровати ящик с инструментами, рассматривал молотки-отвёртки, убирал обратно. Искусство требовало жертв — жертвой становилось имущество семьи.
Сын Владимир отреставрировал старинное кресло для своей комнаты. Вернулся из поездки — мебели нет.
— Пап, где кресло?
— Где, где! В театре! Прости, сын, теперь это трон короля Людовика.
Зато двери дома никогда не закрывались.
Гости приходили почти каждый день. Когда спиртное заканчивалось, хозяин торжественно объявлял: «Друзья, давайте выпьем лампу!». В ход шла знаменитая бутылка Кьянти в оплётке, превращённая в светильник, но всегда предусмотрительно наполненная заново.
Единственной страстью, где он не терпел дилетантства, были автомобили. Водил лихо, азартно. Жену за рулём выносил с трудом. Однажды Татьяна, пытаясь затормозить под его истеричные команды, в панике перепутала педали и въехала прямо в арку дома.
В конце девяностых ему предложили роль, заставившую плакать на глазах у всей страны.
1998 год. Признанному мэтру предлагают вести телешоу. Коллеги крутят пальцем у виска: «Уходи, телевидение погубит, это низкий жанр!». Но для Кваши программа «Жди меня» стала личной миссией.
Тот самый мальчик, который годами ждал отца с войны, теперь помогал тысячам других найти друг друга. История собственной потери нашла выход в помощи другим. Он не играл роль ведущего — проживал каждую встречу.
«Когда мне чеченский мальчишка рассказывает, как не мог найти маму и папу. . . я теряю контроль», — признавался он.
Камера часто отворачивалась, когда у него начинали дрожать губы.
Он не умел быть равнодушным наблюдателем. Отворачивался, прятал лицо. Плакал. Запрещал операторам снимать себя в такие моменты, стеснялся слёз, считал их слабостью. Но сдержать сопереживание не получалось никогда.
Пропускал через сердце каждую историю, каждую сломанную судьбу. Люди бросались к нему на улице как к родному, как к последней надежде. Ему было даже обидно, что слава пришла не из театра, которому он отдал жизнь, а из «ящика».
Сердце, ежедневно пропускавшее тысячи чужих трагедий, нуждалось в разрядке.
Дым сигарет был его постоянным спутником. Курил всегда, много, жадно. Нервничал перед премьерой — одна за одной. Переживал в студии — пачками.
Врачи вынесли вердикт: хроническая обструктивная болезнь лёгких. «Это не рак, не умрёте внезапно, но прогноз неблагоприятный». Семья умоляла бросить, он отмахивался: «Не брошу! Сократить могу — шесть штук в день».
Татьяна превратилась в ангела-хранителя. Раскладывала таблетки, дежурила с ингалятором, когда муж заходился в кашле. Но даже когда дыхание перехватывало, он продолжал работать. «Нет, так нельзя. Я подведу людей».
Чувствуя, что силы на исходе, он решился на звонок, которого избегал полвека.
Набрал номер Светланы Мизери, первой любви. Трубку снял её муж: «Кваша!». А сам артист, словно не было долгих лет тишины, по-мальчишески произнёс: «Привет, Светка!».
Формальный повод — юбилей «Современника». Настойчиво, с какой-то мольбой в голосе просил прийти. Обещал прислать машину, уладить всё. Но Светлана была непреклонна. Для неё этот театр — перевёрнутая страница. Сказала твёрдое «нет».
Лишь потом пришло осознание: Игорь звонил не ради торжества. Просто хотел попрощаться. Сейчас актриса признаётся, что жалеет о той чёрствости. Но исправить уже ничего нельзя.
Август 2012-го.
Кваша лёг в клинику с уверенностью — временная мера. Прокапаться, подправить здоровье, быстро вернуться. Когда навестил сын Владимир, отец был бодр, шутил, строил планы. На следующий день Татьяне позвонили: состояние резко ухудшилось, переведён в реанимацию.
Но даже там, окружённый врачами и аппаратурой, не утратил задора. Устроил перепалку с персоналом, требуя включить телевизор. «Ну вы что, издеваетесь? "Спартак" играет!». Предлагал докторам присесть, посмотреть матч вместе, искренне не понимая, как можно пропустить такую игру.
Этот футбольный поединок стал последним.
Сердце остановилось 30 августа 2012 года.
Татьяна, его верный «Ёжик», пережила любимого ненадолго. Не смогла смириться. До последних дней мучила сына вопросом: «Как думаешь, врачи всё сделали?».
На прощании — море цветов, много добрых слов. Но точнее всего суть этого человека определил он сам. Вспоминая, как мама вернула чужие хлебные карточки их владельцам, вывел формулу: «Чужого горя не бывает».
С этой простой, но великой истиной он и прожил свою шумную, насыщенную, правильную жизнь. Оставив нам пример того, как оставаться Человеком в любых обстоятельствах.