Предыдущая часть: Выгнала из дома. Часть 1.
Из гостиной доносились смех и оживлённые голоса. И тут Кира увидела её. Женщину лет сорока с мягкими, добрыми глазами, которая ловко разливала чай по кружкам. Рядом с ней сидел Вадим, и он поправлял ей прядь волос, зацепившуюся за серьгу. Этот жест был таким интимным, привычным, семейным. Голос Жанны прозвучал как приговор:
- Кира, познакомься, это Валя, жена моего брата. Она сегодня к нам на праздники из Питера приехала. И семью привезла. На Новый год они приехать не могли. Ребёнок болел. Познакомься уже, наконец!
Ребёнок? Жена? Эти слова отдались в Кире оглушительным гулом. Она автоматически улыбнулась, протянула руку, что-то пробормотала. Вадим кивнул ей тепло, но как старой доброй знакомой, не более. Сказал:
- Рад тебя видеть, Кира! Жаль, вчера не успели нормально поговорить, и сегодня времени немного, дети устали с дороги.
Потом он повернулся к двум подросткам, спорившим из-за планшета, сказал им:
- Саша, Марина, не ссорьтесь. Вот, посмотрите, какая ёлка у тёти Жанны!
Кира села на краешек стула. Её праздничный макияж, тщательно подобранный шарф, вся её внутренняя готовность к чему? К полёту? К бунту? К возвращению в прошлое? Всё это вдруг стало ненужным, нелепым, пошлым маскарадом. Она смотрела, как Вадим передаёт Вале кусочек пирога, как их взгляды встречаются в молчаливом понимании, как их дети, без всякого стеснения, вмешиваются в разговор взрослых.
Вадим был счастлив. У него была своя, настоящая, построенная им жизнь. Он не был призраком из прошлого. Он был просто гостем. Чай оказался горьким, несмотря на три ложки сахара. Кира продержалась полчаса, придумав про головную боль, и выскользнула на улицу. Мороз ударил в лицо, но он был ничто по сравнению с ледяным ожогом стыда и осознания внутри.
Она шла домой, и её шаги уже не были решительными. Снег теперь хрустел жалобно и одиноко. Вся её громкая речь Петру о свободе, о своей индивидуальности, о потерянном «я» рассыпалась, как карточный домик, столкнувшись с простой и ясной картиной чужого семейного счастья. Она бежала не к чему-то светлому и свободному, а от чего-то. От рутины, от невысказанных претензий, от чувства, что жизнь прошла мимо. И побег привёл её в гостиную, где на диване сидела чужая жена и двое чужих детей.
А что было у неё? Дом, который она назвала не своим, но в каждой щели которого была вмонтирована их общая жизнь. Муж, которого она обвинила в безынициативности, но который двадцать лет молча, без геройства и пафоса, строил для них крышу над головой в самом прямом и переносном смысле. Дочь, выросшая и улетевшая, но оставшаяся самой прочной связью между ними. Общее горе от потери родителей. Общие радости, которые теперь, в свете ссоры, казались такими мелкими, но они были. Их было много.
Она хлопнула дверью, сказав:
- Я дома.
Но это была не победа, а капитуляция перед правдой. Правдой, которая ждала её на кухне, в виде остывающей яичницы и немого вопроса в спине мужа. И тогда, в отчаянии, она выдавила из себя тот ультиматум. Отчаянную попытку что-то изменить, когда старый мир уже рухнул, а новый страшно было начинать.
Но сейчас, стоя в тишине собственной спальни, глядя на знакомые силуэты мебели в полумраке, она понимала, её ультиматум Петру был последним криком о помощи. Не требованием уйти, а мольбой остаться. Но мольбой, облечённой в такие жёсткие, обидные формы, что шансов быть услышанной почти не оставалось.
Как теперь подойти к нему? Сказать:
- Прости, я была глупа, я увидела, что Вадим женат, и теперь всё поняла?
Это звучало бы унизительно и для неё, и для него. Он подумает, что она вернулась не потому, что осознала ценность их жизни, а потому, что другой вариант не сработал. Как запасной вариант. Как удобный вариант. Именно от этого она и пыталась сбежать. Нет. Говорить о Вадиме теперь было нельзя вообще. Это тупиковая ветвь, позорная ошибка. Говорить нужно было о них. Только о них. О том, что её испуг, её бунт, её суровые слова - всё это было искажённым криком о любви, о внимании, о том, чтобы он, наконец, увидел её не как часть интерьера родительского дома, а как женщину. Но как заставить его это услышать теперь, после всего?
Она выдержала три дня тишины. И огласила свой план. Теперь он думает. Его молчание было страшнее любых криков. В нём она читала отдаление, обиду, усталость. Возможно, он уже внутренне выбирал второй вариант уйти, построить свой этаж. А может он нашёл ещё какое-то решение. Мысль об этом вызывала не облегчение, а животный, физический ужас. Одиночество в этом доме, ставшем вдруг таким чужим и таким безумно дорогим, казалось ей теперь не освобождением, а наказанием.
Кира подошла к окну и увидела, как Пётр вышел во двор. Он стоял, запрокинув голову, и смотрел на тот самый второй этаж. Его плечи под тяжелой курткой казались сгорбленными. В этой фигуре, освещённой желтым светом из кухонного окна, она вдруг увидела не удобного кирпича, а своего Петю. Того самого, с кем когда-то смеялись до слёз в университетском общежитии, с кем тайком целовались в парке, с кем вместе, испуганные и счастливые, несли из роддома крошечную Дашу.
Она потеряла его. Не вчера, а гораздо раньше. Потеряла в суете, в обидах на родителей, в быту. А теперь, пытаясь его найти, чуть не оттолкнула окончательно. Она сказала ему:
- До конца месяца.
Но ждать конца месяца она больше не могла. Каждый день в этой тишине был пыткой. Нужно было действовать. Не словами, которые все уже затерлись и потеряли смысл. А поступком. Одним, самым честным и самым страшным поступком.
Она спустилась вниз, в гостиную, где он теперь спал на диване. Взяла с полки старый, потрёпанный фотоальбом, который не открывали годами. Села в его кресло. И стала ждать, когда он войдёт с мороза. Чтобы показать ему не себя. Не свои претензии. А их. Тех, кем они были. Тех, кем, может быть, ещё смогут стать. Если, увидев общую историю в этих выцветших снимках, он захочет повернуть голову и посмотреть ей в глаза.
Дверь открылась, впустив струю морозного воздуха и тяжёлую, сгорбленную фигуру Петра. Он снял куртку, не глядя в сторону гостиной, и направился к лестнице. Кира тихо, но чётко произнесла:
- Пётр!
Он остановился, не поворачиваясь. Спина его напряглась. Она продолжила:
- Мне нужно сказать тебе ещё кое-что. То, что я не договорила тогда.
Он медленно развернулся. Его лицо в полумраке было каменным, глаза смотрели куда-то мимо неё, на стену. Он молча ждал.
Кира подняла с колен потрёпанный альбом, но не открыла его. Руки дрожали.
- Всё, что я сказала, про выбор, про шанс, это всё было правильно. Но неполно. Я требовала, чтобы ты боролся. Чтобы ты вернулся в спальню не как сосед, а как муж, который хочет свою жену. Женщину. А не функцию.
Она сделала шаг вперёд, и голос её набрал силу, но в нём слышалась хрупкая, отчаянная искренность, Она продолжила:
- И я повторю это сейчас. Если ты не готов бороться за нас, за нашу общую историю, которая была, несмотря ни на что, тогда уходи. Но знай, Пётр. Уйдёшь с тем, с чем пришёл. А пришёл сюда ты двадцать лет назад с одним чемоданом. С тем и уходи. Начинай с самого нуля. Как я сейчас, в свои сорок с лишним, готова начинать с нуля нашу жизнь, если ты захочешь. Это будет по-честному. Иначе это не борьба. Иначе это просто удобный выход для тебя получить капитал и начать новую, спокойную жизнь в стороне. Нет. Или ты остаёшься и борешься здесь, в этом доме, который я ненавидела, но в котором мы прожили всю нашу жизнь. Или ты уходишь налегке. Как тогда. Выбирай.
Она выложила всё на стол. Не оставила ему ни лазейки, ни компромисса. Это был жестокий, беспощадный ультиматум, рождённый отчаянием и обидой, которые копились двадцать лет. Она сама испугалась своих слов, но отступать было поздно. Пётр смотрел на неё. Каменное выражение на его лице дрогнуло. В глазах, наконец-то встретившихся с её взглядом, мелькнуло что-то острое не гнев, а скорее горькое, измученное понимание. Он молчал так долго, что Кира почувствовала, как сердце замирает в ожидании удара. Наконец он хрипло произнёс:
- Бороться? Ты хочешь, чтобы я боролся. Как? Соперничал с призраком? Устраивал сцены? Уговаривал? Я двадцать лет не боролся, Кира. Я строил. Дом. Семью. Будущее для Даши. Я думал, это и есть борьба: каждый день делать что-то, даже если не хочется. Даже если это чужой этаж. Потому что под этой крышей ты и она. А теперь выходит, я всё делал не так. И борьба должна быть другой. Яркой. Со словами. С поступками, которые ты увидишь. А я не умею так.
- Научись! Или уйди! Но если уйдёшь, не оглядывайся. И не бери ничего нашего. Ничего!
Он кивнул, один раз, коротко и резко. Будто отрубил что-то внутри себя. Ответил:
- Хорошо. Понял. Ты хочешь, чтобы я боролся, или ушёл с пустыми руками. Чтоб было по-честному.
Он повернулся, взял куртку и сказал:
- Я не могу бороться здесь. Сейчас. В этих стенах. Они давят. И твой ультиматум, он не про борьбу, Кира. Он про казнь.
Пётр вышел в прихожую, надел куртку. голос Киры сорвался на шёпот:
- Куда ты?
- Бороться. Или не бороться. Но не здесь. И не так.
Хлопнула входная дверь. На этот раз тихо, но окончательно. Он не вернулся ни к вечеру, ни на следующий день. Кира звонила, телефон был выключен. На третьи сутки тишины её охватила паника, сменяющаяся леденящим равнодушием. Поняла:
- Ушёл. Значит, выбрал. Ушёл налегке, как я и требовала. Значит, по-честному.
Через неделю пришло заказное письмо на её имя. В нём - единственный листок, отпечатанный на принтере, и ключ. Он писал:
- «Кира. Я уволился с работы. Освободил тебя от своего присутствия в твоём доме. Уезжаю. Ключ от дома прилагаю. Распоряжайся им, как сочтёшь нужным. Это не из твоего ультиматума. Это - из моей совести. Я пришёл с чемоданом. Ухожу даже без него. Бороться так, как ты хочешь, я не умею. А по-другому - не вижу смысла. Прощай. Пётр».
Письмо было сухим, как пепел. Ни упрёков, ни эмоций. Констатация факта. Он принял её правила и вышел из игры. Сам. На её же условиях. Кира опустилась на стул, сжав в руке холодный ключ. В ушах стоял гул. Она добилась своего. Он ушёл. Налегке. Как и требовала. Теперь дом был полностью её. Тихий, просторный, чужой. И в этой звенящей, победной тишине не было ничего, кроме всепоглощающего, унизительного поражения. Она вынудила его выбрать, а он выбрал свободу даже от их общего прошлого, которое теперь висело на ней тяжким, бесполезным грузом. Борьбы не получилось. Получилась пустота.
Наступил июнь. Летнее солнце пекло немилосердно, нагревая крыши и наполняя воздух пряным запахом скошенной травы и пыли. Кира сидела в тени на крыльце, пытаясь читать книгу, но буквы расплывались. Полгода. Шесть месяцев тишины, оборванных звонков и этого леденящего ощущения, что её жизнь теперь делится на «до» и «после» того январского ухода.
Раздался звук подъезжающей машины, незнакомый, не из соседних дворов. Кира отложила книгу, щурясь на яркий свет. Из небольшого, но нового автомобиля выпорхнула Даша - загорелая, улыбающаяся, какой-то совсем взрослой показалась Кире дочь. А следом вышел молодой человек, высокий, в очках, с рюкзаком за плечом. Кирилл. Даша стремительно взбежала на крыльцо, обняла её, пахнущая солнцем, дорогой и молодостью. Кире стало тепло и больно одновременно. Даша радостно сказала:
- Мама!
- Дашенька, родная! Почему не предупредили? Я бы…
- А мы сюрпризом! Хотели вместе поздравить вас. А где папа? В гараже?
Тишина стала густой, заметной. Даша нахмурилась.
- Мама?
Кира потянулась поправить дочери волосы, стараясь говорить спокойно:
- Даша, папа, он не здесь. Он съехал. Уже давно.
Предыдущая часть: Выгнала из дома. Часть 1.
Продолжение следует.
Если заметили опечатку/ошибку, пишите автору. Внесу необходимые правки. Буду благодарен за ваши оценки и комментарии! Спасибо.
Фотографии взяты из банка бесплатных изображений: https://pixabay.com и из других интернет-источников, находящихся в свободном доступе, а также используются личные фото автора.
Другие работы автора:
- за 2023 год: Навигатор 2023
- за 2024-2025-2026 год: Навигатор 2024
- подборка работ за 2020-2025 год: Мои детективы